Сидящему рядом Гефесту хотя бы хватило такта неловко заерзать, хотя, конечно, неловкости он никогда не испытывал. Афина бросила уничтожающий взгляд на Гермеса, будто говоря: «Я предупреждала, что это плохая идея».

– Дружище, – сказал Гермес. – Мы просто пытались так снять стресс. Мы же волновались за тебя!

Арес фыркнул:

– Особенно если учесть, как неуклюже ты там барахтался. Удивительно, что еще продержался так долго. – Он покраснел, словно только что понял, что говорит вслух. – Э… то есть молодец, чувак. Ты справился.

– Значит, ты крупно проигрался, – сделал я вывод.

Арес тихо выругался.

– Афина выиграла. – Гермес потер задний карман, как если бы его кошелек все еще не оправился от потери.

– Серьезно? – спросил я.

Афина пожала плечами:

– Мудрость. Всегда кстати.

Отличная вышла бы реклама. Камера наезжает на Афину, она улыбается, и внизу появляется слоган: «Мудрость. Всегда кстати».

– Ну… – я развел руками, давая понять, что готов ко всему: комплиментам, оскорблениям, конструктивной критике. Я понятия не имел, что именно сегодня на повестке дня, и, честно говоря, не очень-то переживал по этому поводу.

На другой стороне зала Дионис побарабанил пальцами по подлокотникам леопардового цвета. Он был единственным богом, сидящим на «половине богинь» (это долгая история), и мы часто соревновались в закатывании глаз, когда отец становился слишком многословным. Дионис по-прежнему был в затрапезном облике Мистера Ди, что бесило его соседку Афродиту. В языке ее тела читалось, как ей неудобно в платье миди от Оскара де ла Рента.

Учитывая, что Дионис был сослан в Лагерь полукровок, ему редко разрешалось бывать на Олимпе. А когда это случалось, он обычно предусмотрительно молчал, пока с ним не заговаривали. Сегодня он меня удивил.

– Что ж, я думаю, ты замечательно справился, – сказал он. – Я считаю, что в твою честь всех богов, которые сейчас отбывают срок на земле, следует немедленно помиловать…

– Нет, – отрезал Зевс.

Удрученно вздохнув, Дионис откинулся на спинку кресла.

Не стану осуждать его за эту попытку. Его наказание, как и мое, казалось совершенно бессмысленным и несоразмерным проступку. Но пути Зевса неисповедимы. Нам не всегда дано знать его замысел. Возможно, потому, что у него его нет.

Деметра переплетала стебли пшеницы, создавая новый засухоустойчивый сорт – ее обычное занятие во время наших обсуждений. Но тут она отставила корзину:

– Я согласна с Дионисом. Аполлона следует поощрить. – Ее улыбка излучала тепло. Золотые волосы колыхал невидимый ветерок. Я попытался найти в ней сходство с ее дочерью Мэг, но они были разными, как ядро и скорлупа. И мне больше нравилась скорлупа. – Из него получился замечательный раб для моей дочери, – продолжала Деметра. – Правда, он долго привыкал, но это я могу ему простить. Если в будущем кому-нибудь из ваших полубожественных детей потребуется раб, я без колебаний посоветую Аполлона.

Я надеялся, что она так шутит. Но Деметра, как и сельское хозяйство, шуток не любила.

– Спасибо, – сказал я.

Она послала мне воздушный поцелуй.

«О боги, Мэг, – подумал я. – Мне очень-очень жаль, что у тебя такая мама».

Царица Гера подняла вуаль. Как и в моем сне, у нее были красные, опухшие от слез глаза, но, когда она заговорила, ее голос был тверд, как бронза.

Она сердито воззрилась на мужа:

– Аполлон хотя бы что-то сделал.