— Вы оказали бы мне тем самым огромную услугу, — сказал Филипп, пытаясь скрыть неловкость.

Падре Бони кивнул.

— Падре Антонелли был очень нелюдимым и замкнутым человеком, даже когда находился в полном расцвете физических сил. Не исключено, что, услышав мою просьбу о встрече, он захочет узнать о причине, особенно теперь, когда его истощила серьезная болезнь. Вы понимаете…

— Понимаю, — согласился Филипп. Он не сомневался, что перед ним сидит ловкий игрок, умеющий переставлять слова, будто пешки на шахматной доске. — Скажите ему правду, — добавил он. — Сын Десмонда Гаррета просит его о встрече, чтобы узнать, о чем они разговаривали с его отцом десять лет назад, когда работали вместе пару недель. И какую именно цель преследовал мой отец.

— Простите меня, — заметил падре Бони, — но трудно поверить, что ваш отец ни о чем вам не рассказал… Мне бы не хотелось вызвать недоверие падре Антонелли: как я уже сказал, он человек нелюдимый, замкнутый…

Филипп выразил свое раздражение едва заметным жестом.

— Падре Бони, простите, но мне в новинку столь утонченные словесные построения. Если вас что-то интересует, спросите меня прямо, и я отвечу. Если же не смогу, то объясню почему.

Падре Бони, привыкший к дипломатической уклончивости, принятой в церковных кругах, от такой, почти грубой, прямоты сначала пришел в некоторое замешательство, а потом почти в ярость, но сдержался.

— Видите ли, Гаррет, мы говорим с вами о больном человеке, слабом, измученном страданиями, уже стоящем на грани смерти и вечности; силы его на исходе, наше любопытство может показаться ему далеким и… бессмысленным.

Ваш отец, насколько мне известно, обладал ключом к прочтению очень древнего языка, более древнего, нежели иероглифическое письмо, египетское и шумерское; полагаю, именно этот интерес и свел его с падре Антонелли, который, как вы знаете, был выдающимся эпиграфистом. Вы, вероятно, понимаете, что и нас крайне интересует ключ к расшифровке этого языка… Мы не хотим, чтобы многолетний труд падре Антонелли оборвался с его смертью, — к несчастью, ее приходится ожидать весьма скоро — и с исчезновением вашего отца, единственного человека на этой земле, разделявшего его тайну. Вот, я рассказал то, что знаю, и буду благодарен, если вы откроете мне, какого рода послание отправил вам ваш отец. Возможно, объединив наши усилия… Я постараюсь встретиться с падре Антонелли и уговорить его принять также и вас, но если отец рассказал вам еще кое-что, могущее быть нам полезным в наших поисках, а также способное убедить падре Антонелли принять вас, скажите мне. Это все. Как видите, единственная моя цель — помочь вам.

— Простите, я не хотел вести себя неучтиво, — ответил Филипп, — и слишком прямолинейно, но, видите ли, у меня создалось впечатление, что вы стремитесь увидеть мои карты, не открывая своих. Ваш рассказ интересен и многое объясняет. Возможно, знание этого языка каким-то образом помогало ему в исследовании Книги Бытия.

А что касается послания, тех следов, о которых я вам говорил, то тут мне, к сожалению, похвастаться нечем, клянусь честью. Речь идет о книге, научном труде, опубликованном моим отцом много лет назад, под названием «Исследования в юго-восточной части Сахары»; перед некоторыми главами он написал ручкой фразы, содержащие некие указания, я пока не расшифровал их. В любом случае я не знаю, зачем он встречался с падре Антонелли и о чем они говорили. Возможно, при встрече он сообщил бы мне какие-либо сведения, указал след, благодаря которому я смогу продолжить поиски своего отца и найти его в этом бесконечном море песка. Надеюсь, то, что я вам сказал, убедит падре Антонелли принять меня. Я очень на это надеюсь…

— Книга Бытия… — повторил падре Бони, будто эти слова захватили его воображение.