Мириамель засмеялась, натягивая капюшон на самые глаза.

Саймону стало теплее только оттого, что ему удалось развеселить ее. Ему было немного стыдно за свое обращение со стариком; сразу после того как Хенвиг, шаркая ногами, ушел по направлению к центру Стеншира, плохое настроение Саймона начало испаряться. Теперь он уже не мог сказать, почему так обозлился на старика — тот действительно не сделал им ничего плохого.

Они возвращались к Речной дороге по лабиринту разбитых телегами троп, которые дождь превратил в грязные каналы; местность становилась все более дикой. Поля вокруг Стеншира, по большей части заросшие сорняками, все же хранили какие-то следы человеческой заботы — заборы, каменные стены, редкие дома, — но по мере того, как город и его окрестности оставались позади, исчезали даже и эти признаки цивилизации.

Это было исключительно унылое зрелище. Почти бесконечная зима раздела деревья; даже ели и пихты, казалось, пострадали от дурного обращения коварной природы. Саймон подумал, что странные, искривленные формы стволов и ветвей напоминают человеческие тела на фресках с изображениями Страшного Суда в хейхолтской часовне. Много времени провел он там, зачарованно глядя на сцены пыток и поражаясь изобретательности неизвестного художника. Но здесь, в настоящем, холодном, мокром мире, вид несчастных деревьев приводил в уныние. Облетевшие дубы, вязы и ясени на фоне серого неба казались руками скелетов, сжимавшимися и разжимавшимися под порывами ветра. Вкупе с черными тучами и косым дождем, хлещущим слякотные холмы, все это составляло картину даже более мрачную, чем хейхолтские фрески.

Саймон и Мириамель почти в полном безмолвии ехали сквозь бурю. Саймон был огорчен, что принцесса ничего не говорила и даже не намекнула на происшедшее между ними прошлой ночью. Он понимал, что этот день не особенно подходит для флирта, но Мириамель, кажется, собиралась делать вид, что вовсе ничего не было! Саймон не знал, как поступить. Несколько раз он совсем уже было собрался спросить ее, но не смог найти подходящих слов, которые не прозвучали бы глупо при свете дня. Этот поцелуй был чем-то похож на его пребывание в Джао э-Тинукай — мгновение, на которое он покинул свое время. Может быть, то, что они пережили прошлой ночью, как и путешествие в страну фей, было чем-то волшебным, обреченным исчезнуть из памяти так же быстро, как тающие на солнце сосульки.

Нет. Я не дам этому исчезнуть. Я буду это помнить всегда… даже если она не будет.

Он украдкой посмотрел на Мириамель. Большая часть ее лица была скрыта под капюшоном, но все-таки были видны нос, часть щеки и острый подбородок. Она немного похожа на ситхи, думал он, прекрасная, грациозная и непостижимая. Что происходит у нее в голове? Как могла она так льнуть к нему, а потом не сказать об этом ни слова, заставляя его думать, что ему все это приснилось или он просто сходит с ума? Действительно ли она ответила на его поцелуй с той же страстью, с какой он поцеловал ее? Как ни мало он знал о женщинах и поцелуях, ему все же казалось, что то, как она ему ответила, многое значит.

Почему бы просто не спросить у нее? Я сойду с ума, если не узнаю. Но если она будет смеяться надо мной или рассердится? Или просто забыла?

От мысли, что Мириамель может и не испытывать чувств, подобных тем, что бушевали в его груди, Саймона бросило в дрожь. Желание заставить ее говорить внезапно улетучилось. Он еще подумает об этом.

Но я хочу еще раз поцеловать ее!

Он вздохнул. Этот звук затерялся в шорохе падавшего на дорогу дождя.

Речная дорога была грязной и почти совершенно пустой. Как и предсказывал Саймон, за весь день они встретили меньше дюжины путников. Только один человек не ограничился лишь кивком — маленький кривоногий тип, чья измученная лошадь с мозолистыми коленями тащила за собой фургон, набитый медной посудой.