Архивариус сжал руки.

— Камарис был в Джао э-Тинукай. Это все… о Боже!.. это все, что он сказал мне, прежде чем попросил хранить тайну исповеди. Но то, как он туда попал и что там произошло, скрыто за Дверью Искупителя. — Его взгляд блуждал по комнате, как будто ему было больно подолгу задерживать его на чем-то одном. — Но это все, что я могу сказать. Я думаю, что эти воспоминания ничем не помогут нам в нашем положении, и в них нет ничего о Короле Бурь, или о Трех Великих Мечах, или о чем бы то ни было, что важно для нас в этой войне. О всеблагой Узирис! О Боже! — Он снова взъерошил редкие рыжие волосы. — Простите меня. Иногда трудно помнить, что я лишь ключник, страж у Двери Искупителя, и это бремя носить не мне, а Господу. Сейчас это кажется мне непосильной ношей.

Тиамак испуганно смотрел на него. Его друг, носитель свитка, выглядел так, как будто его посетили грозные мстительные духи. Вранн придвинулся поближе к Стренгъярду.

— Это все? — Джошуа казался разочарованным. — Ты уверен, что его знания ничем не могут помочь нам?

— Я не уверен ни в чем, кроме боли, принц Джошуа, — сказал архивариус тихо, но с неожиданной твердостью. — Но я действительно думаю, что мы поступили плохо и что расспрашивать этого человека еще о чем-то было бы неоправданной жестокостью, и не только по отношению к нему.

— Как это не только по отношению к нему? — спросил Изгримнур. — А к кому еще?

— Довольно, прошу вас. — В голосе Стренгъярда была злость. Тиамак и вообразить не мог, что такое возможно. — Я сказал вам все, что вы хотели знать. А теперь позвольте мне уйти.

Джошуа явно был сбит с толку.

— Конечно, отец Стренгъярд.

Священник кивнул:

— Бог да хранит всех вас.

Тиамак пропустил Стренгъярда к выходу из шатра.

— Могу я что-нибудь сделать для вас? — спросил он. — Может быть, погулять с вами?

Священник поколебался, потом кивнул:

— Это было бы хорошо.

Камарис ушел с того места, где стоял. Тиамак поискал его взглядом, но не нашел.

Когда они прошли вниз по холму, Стренгъярд задумчиво проговорил:

— Теперь я понимаю… как человек может хотеть напиться до бесчувствия. Я и сам почти хотел бы этого. — Тиамак поднял брови, но ничего не сказал. — Может быть, только пьянство и сон помогают нам забыть что-то, данное Богом, — продолжал священник. — А иногда забвение — единственное средство облегчить боль.

Вранн подумал.

— Однажды Камарис заснул на четыре десятка лет.

— А мы разбудили его, — грустно улыбнулся Стренгъярд, — или, как я бы сказал, Господь позволил нам разбудить его. Может быть, это было необходимо. Может быть, в конце концов это принесет что-нибудь, кроме неизмеримой скорби.

Не похоже, чтобы он в это верил, подумал вранн.

Гутвульф остановился, по еле заметному движению воздуха пытаясь определить, который из двух туннелей ведет наверх — туда, куда звала его песня меча. Его ноздри раздувались, вдыхая сырой воздух, в надежде обнаружить хоть малейший знак, куда ему теперь надо двигаться. Его пальцы ощупывали каменные стены по обе стороны от него, беспорядочно, как слепые крабы.

Чужая бестелесная речь снова звучала вокруг — незнакомые слова он не слышал, а скорее ощущал. Он мотнул головой, пытаясь заглушить их. Он знал, что в туннелях есть привидения, но верил, что они не могут ни навредить, ни коснуться его. Болтливые голоса только переплетались со звуком, который он действительно хотел услышать.