На этом самом помосте сидели сразу восемь человек — мужчина лет пятидесяти, женщина лет тридцати, при взгляде на которую сразу вспоминаешь корейскую индустрию пластиковой хирургии. Две девушки — одной лет шестнадцать, другой около двадцати. Четыре парня — от шестнадцати и до двадцати лет. Конечно же, возраст я определил на свой взгляд, и могу ошибаться. Все восемь человек смотрели на меня с интересом и ненавистью, что и немудрено — я их узнал. Это семья убитого мной парня — его братья и сестры очень похожи друг на друга, как и на покойного. А еще — на свою мать, довольно-таки красивую женщину.

Кроме этой семейки, в комнате полно народу — человек десять, не меньше. Начиная с двух коренастых пожилых мужиков в кожаных передниках, и заканчивая двумя слугами в чем-то вроде ливрей, которые прислуживали своим господам. Ну и гвардейцы — увешанные оружием так, будто собирались в бой самое большее через минуту.

— Это он, мой господин! — гвардеец картинно показал на меня пальцем, напоминая Ленина на городской площади, который стоит и показывает пальцем в никуда, ибо светлого будущего коммунизма увидеть теперь не может даже самый упоротый фантаст.

Господин легонько шевельнул рукой, и меня тут же привязали к здоровенному стулу, стоящему возле стены и прикрепленному к полу стальными скобами. Ни руками, ни ногами я двигать не могу — привязали с душой, не за жалованье.

— Итак, приступим! — встал с места главный — Перед нами преступник, убивший нашего сына и вашего брата. Мы уверены в том, что именно он это совершил. Сыщик, которого мы наняли, был полностью уверен, что убийца этот…недомерок. Но будучи человеком основательным и справедливым, я решил, что нелишне будет получить признание от этого негодяя. Хочу, чтобы он рассказал, как убил, и за что убил. Казалось бы, все просто — влить в него сыворотку правды, и мерзавец сам все расскажет. Но выяснилось, что этот недомерок закрыт для сыворотки, и она может его убить. А нам это не нужно! Нам нужно, чтобы он ответил за свое преступление так, чтобы неповадно было всем, кто в дальнейшем попробует покуситься на самое святое — нашу семью. Он должен умирать долго, трудно, молить о смерти! А потому — мы применим старые добрые средства получения истины. Палачи! Они развяжут ему язык. А мы посмотрим, как корчится в муках тот, кто убил члена нашей семьи, моего бедного мальчика…

Мужчина замолчал, и было видно, что он едва справился с волнением и заставил себя говорить спокойно, а не вопить, как пожарная сирена. После паузы он уже обратился ко мне:

— Эдвин Ольгард…от тебя зависит — умрешь ты быстро, или будешь умирать месяц, сгнивая заживо, без рук, без ног, без глаз. Расскажешь, как все было, за что ты убил моего мальчика — и умрешь легко.

Взгляд его дернулся в сторону, и я все понял — врет. Расскажи ему правду — и точно без пыток не обойдешься. Ну что же…поговорим! Только не о том, от чем ты хочешь услышать.

Глава 21

Смотрю на организатора действа, и не очень громко, но вполне разборчиво спрашиваю:

— А вы вообще знаете, кто я такой? Чей я бастард?

— Да кому какое дело, чей ты бастард, скотина! — кричит с места парень примерно моего возраста.