Снова появился дворецкий, который принес восковые факелы и положил их на стол.

За ним шел раб с позолоченным подносом, на котором лежали цукаты и стояли два чеканных серебряных кубка и пузатая бутылка хереса.

— Сеньора, желание вашей светлости исполнено, — сказал дворецкий.

— Я не вижу чернил и пергамента, которые просила, — возразила донья Мария.

— Сеньора, мы долго искали, — ответил смущенный дворецкий, — но королевского канцлера в замке нет, а пергаменты хранятся в ларце у короля.

Донья Мария нахмурилась.

— Я понимаю, — ответила она. — Хорошо, благодарю вас, ступайте.

Дворецкий ушел.

— Меня терзает жажда, — сказала донья Мария. — Дорогое дитя, налейте мне, пожалуйста, вина.

Аисса быстро наполнила вином один из кубков и подала своей попутчице, которая жадно его выпила.

— Он не дал мне воды, — заметила Мария. — Вино лишь усиливает жажду, но не утоляет ее.

Аисса осмотрелась и увидела большой, разрисованный цветами глиняный кувшин, в которых на Востоке вода сохраняется холодной даже на солнце.

Она зачерпнула своим кубком чистой воды, в которую донья Мария вылила остатки вина из своего кубка.

Но ее ум больше не занимали потребности тела; мысль доньи Марии полностью поглощенная другим, уже блуждала в каких-то зловещих далях.

«Что я здесь делаю? — спрашивала она себя. — Почему теряю время? Должна ли я уличить предателя в измене или мне следует попытаться снова приблизить его?»

Она резко повернулась к Аиссе, с тревогой следившей за каждым ее движением.

— Ну, девушка, ты, у кого такой чистый взгляд, что кажется, будто в твоих зрачках светится душа, ответь другой женщине, несчастнейшей из смертных, есть ли у тебя гордость? Завидовала ли ты иногда блеску моего благополучия? В жуткие часы ночи не был ли твоим советчиком злой ангел, который, отвращая тебя от любви, подталкивал к честолюбию? О Боже, отвечай же! И помни, что вся моя судьба зависит от того, что ты скажешь. Ответь мне, как на исповеди, знала ли ты хоть что-нибудь о похищении, подозревала ли о нем, надеялась ли на это?

— Неужели это вы, госпожа, добрая моя покровительница, — ответила Аисса с печальным и кротким видом, — вы, видевшая, как я лечу на встречу с моим возлюбленным с такой пылкой радостью, спрашиваете меня, надеялась ли я ехать к другому?

— Ты права, — нетерпеливо перебила донья Мария, — но твой ответ, который, наверное, говорит о непорочности твоей души, все-таки кажется мне уловкой. Видишь ли, моя душа не так чиста, как твоя, ее смущают и потрясают все страсти на свете. Поэтому я и повторяю мой вопрос: честолюбива ли ты? Сможешь ли ты, потеряв свою любовь, утешиться надеждой получить взамен богатство… трон?

— Госпожа, я не красноречива и не знаю, сумею ли я успокоить ваше горе, — с дрожью в голосе ответила Аисса, — но Богом вечно живым, будь он моим или вашим, я клянусь, что если я окажусь во власти дона Педро, а он захочет навязать мне свою любовь, — клянусь вам, у меня будет либо кинжал, чтобы пронзить себе сердце, либо перстень, как у вас, чтобы принять смертельный яд.

— Перстень, как у меня? — воскликнула донья Мария, живо отпрянув назад и пряча под плащом руку. — Значит, тебе известно…

— Да, ведь во дворце все шепчутся о том, что вы, преданная королю дону Педро, боитесь попасть в руки его врагов, когда он проиграет войну, и всегда носите с собой в перстне смертельный яд, чтобы в случае надобности избавиться от врагов… Кстати, таков и обычай моего народа, ради моего Аженора я буду столь же храброй и такой же преданной ему, как вы преданы дону Педро.