Это был сарацин Хафиз, который скользнул по гладкому стволу лимонного дерева. Внизу его поджидала какая-то темная фигура.

— Что случилось, Хафиз? Почему ты уже слез? — послышался голос.

— Да, господин, ведь в комнате мне больше нечего было высматривать, донья Мария вышла.

— Куда она пошла?

— Направо, в другой конец галереи, и там исчезла.

— Исчезла! О, клянусь священным именем Пророка, она открыла потайную дверь и отправилась к королю. Мы пропали.

— Вы же знаете, сеньор Мотриль, что я лишь исполняю ваши приказы, — побледнев, сказал Хафиз.

— Хорошо, иди со мной в королевские покои: в этот час там все спят, и стража и придворные. Из патио короля ты заберешься по дереву к его окну, как сделал здесь, и будешь подслушивать там, как подслушивал здесь.

— Есть более простой способ, сеньор Мотриль… вы сами сможете все услышать.

— Какой же… Говори скорей, о великий Аллах!

— Тогда идите за мной… Из патио я по колонне заберусь на галерею, к окну, влезу в него и сумею проскользнуть к задней двери, которую открою вам. Таким образом, вы сможете свободно слышать все, о чем дон Педро и Мария Падилья будут говорить или уже говорят.

— Ты прав, Хафиз, это Пророк осенил тебя. Я сделаю по-твоему. Веди меня.

VI

Объяснение

Донья Мария не строила иллюзий: ее положение было чрезвычайно опасно.

Утомленный многолетней любовью верной испанки, пресыщенный успехами и озлобленный неудачами, которые очищают только добрые заблудшие души, дон Педро нуждался в возбуждающих средствах, чтобы творить зло, но вовсе не нуждался в советах, чтобы творить добро.

Необходимо было изменить склонности этой души, и здесь для любви не было бы ничего невозможного, но возникала опасность, что дон Педро уже разлюбил донью Марию.

Поэтому она вслепую шла по тому пути, который ее врагу Мотрилю был хорошо известен. Нет сомнений, что, если бы донья Мария встретила сейчас Мотриля, имея в руках кинжал, она безжалостно сразила бы врага, ибо чувствовала, что проклятое влияние мавра уже целый год тяготеет над ее жизнью, победа склоняется на его сторону.

Обо всем этом думала Мария, открывая потайную дверь и проникая в покои короля.

Испуганный и растерянный, дон Педро как тень расхаживал по галерее.

Молчание доньи Марии, ее сдержанная ярость внушали дону Педро самые глубокие тревоги и самый грозный гнев.

— При дворе со мной не считаются, — вслух рассуждал он, — показывают мне, что я тут не хозяин, и я действительно не хозяин, раз приезд женщины нарушает все мои планы и разрушает все мои надежды на наслаждения. Я должен сбросить это иго… если я недостаточно силен, чтобы сделать это сам, мавры помогут мне.

Он произнес эти слова, когда Мария, словно фея, проскользнувшая по гладким фаянсовым плитам пола, взяла его за руку и спросила:

— Так кто же вам поможет, сеньор?

— Донья Мария! — изумился король, как будто узрел перед собой привидение.

— Да, донья Мария, я пришла спросить у вас, король, неужели совет, если вам угодно, иго благородной испанки, женщины, любящей вас, более постыдно и тягостно, чем иго, навязанное христианскому королю дону Педро мавром Мотрилем?

Дон Педро в бешенстве сжал кулаки.

— Успокойтесь, не гневайтесь, — сказала донья Мария, — сейчас не время и не место для этого. Вы здесь господин, а я, ваша подданная, не стану, как вы понимаете, навязывать вам свою волю. Поэтому, раз уж вы здесь хозяин, сеньор, не утруждайте себя и не сердитесь. Лев не ругает муравья.

Дон Педро не привык к столь робким возражениям своей любовницы.