— Прошу вас, скажите, что за несчастное стечение обстоятельств придает мне в ваших глазах столь большую ценность? — спросил Аженор.

— Вы ведь рыцарь, не правда ли?

— Да, я посвящен в Нарбоне одним из величайших сеньоров христианского мира.

— Поэтому вы для меня ценный заложник, раз признаетесь, что вы рыцарь.

— Заложник?

— Конечно. Представьте, что король Карл Пятый захватит в плен кого-либо из моих людей, одного из моих лейтенантов, и пожелает его повесить. А я пригрожу, что вздерну вас, и это остановит короля. Если, невзирая на мою угрозу, он все-таки повесит моего человека, я в свою очередь повешу вас, и королю будет неприятно, что его рыцарь болтается на перекладине. Но, простите, — прибавил Каверлэ, — я вижу у вас на руке украшение, которого раньше не заметил, что-то вроде перстня. Чума меня забери! Покажите-ка мне эту штучку, рыцарь. Я люблю хорошо сделанные вещи, особенно если дорогой материал прекрасно обработан.

После этих слов Молеон сразу понял, с кем имеет дело. Капитан Каверлэ был предводителем банды; он стал главарем разбойников, потому что больше не видел смысла, как он сам себя убедил, честно продолжать заниматься ремеслом солдата.

— Капитан, есть у вас что-нибудь святое? — спросил Аженор, пряча руку.

— Для меня свято все, чего я боюсь, — ответил кондотьер. — Правда, не боюсь я ничего.

— Жаль, — холодно возразил Аженор, — Будь иначе, этот перстень, который стоит…

— Триста турских ливров, — перебил Каверлэ, бросив взгляд на кольцо, — судя по весу золота и не считая работы.

— Верно! Но этот перстень, который по вашей оценке стоит всего триста турских ливров, мог бы принести вам тысячу, если бы вы, капитан, хоть чего-нибудь боялись.

— Как вас понимать? Объясните, мой юный друг, учиться никогда не поздно, а я люблю набираться ума-разума.

— Но, надеюсь, вы человек слова, капитан?

— По-моему, я однажды уже дал слово, и больше никому давать его не намерен.

— Но вы хотя бы доверяете слову тех, кто его еще не давал и поэтому держит его?

— Я могу доверять слову лишь одного человека, но вы, рыцарь, не он.

— Кто же этот человек?

— Мессир Бертран Дюгеклен. Но поручится ли он за вас?

— Я с ним не знаком, по крайней мере, лично, — ответил Аженор. — Однако если вы позволите мне ехать куда мне надо, если дадите мне возможность передать этот перстень той особе, которой он предназначен, я, от имени мессира Дюгеклена, хотя и не имею чести его знать, обещаю вам даже не тысячу турских ливров, а тысячу экю золотом.

— Я лучше предпочитаю наличными те триста турских ливров, что стоит перстень, — рассмеялся Каверлэ, протягивая Аженору руку.

Рыцарь быстро отошел назад и встал у окна, выходившего на реку.

— Этот перстень принадлежит королеве Бланке Кастильской, — сказал он, снимая его с пальца и вытягивая руку прямо над Соной, — и я везу его королю Франции. Если ты дашь слово, что отпустишь меня и я тебе поверю, гарантирую тебе тысячу золотых экю. Если ты откажешься, я брошу перстень в реку, и ты потеряешь все — и перстень и выкуп.

— Пусть так, но ты в моих руках, и я тебя повешу.

— Весьма слабое утешение для хитрого пройдохи, вроде тебя. Ты не ценишь мою голову в тысячу золотых экю, это доказывает то, что ты не говоришь «нет»…

— Я не говорю «нет», — перебил Каверлэ, — потому что…

— Потому что ты боишься, капитан.