— Черт возьми! — в восхищении воскликнул Каверлэ. — Да ты, я вижу, малый храбрый. Даже твой оруженосец глазом не моргнул. Бес меня задери! Клянусь печенкой нашего святого отца, папы римского, ты мне нравишься, рыцарь.

— Прекрасно, я от души тебе признателен, но отвечай.

— А что я должен ответить?

— Да или нет, другого я не требую, вот мое последнее слово.

— Будь по-твоему, да.

— Отлично! — воскликнул рыцарь, снова надевая на палец перстень.

— Но лишь при одном условии, — заметил капитан.

— Каком?

Каверлэ собрался уже ответить, но громкий шум отвлек его внимание; шум доносился с другого края поселения, вернее, лагеря, разбитого на берегу реки и окруженного лесом. В дверь просунулись несколько озабоченных солдат, которые кричали:

— Капитан! Капитан!

— Слышу, слышу, иду, — ответил кондотьер, привыкший к подобного рода тревогам. — Потом, повернувшись к рыцарю, сказал: — А ты оставайся здесь, тебя будет охранять дюжина солдат. Надеюсь, тебе понятно, какую честь я тебе оказываю, а?

— Ладно, — согласился рыцарь. — Но пусть они ко мне не подходят, потому что, если хоть один из них сойдет с места, я швырну перстень в Сону.

— Не подходите к нему, но глаз с него не спускайте, — приказал Каверлэ своим бандитам и, кивнув рыцарю — Каверлэ так ни на секунду и не приоткрыл забрало шлема, — уверенным, привычным шагом направился в то место лагеря, где стоял невообразимый шум.

Все то время, что Каверлэ отсутствовал, Молеон и его оруженосец стояли у окна; стражники находились в другом конце комнаты, застыв перед дверью.

Шум продолжался, хотя и шел на убыль, потом совсем прекратился, и через полчаса Гуго де Каверлэ появился снова, ведя за собой нового пленника, которого захватил отряд наемников, раскинувший над этой местностью своего рода сеть для ловли жаворонков.

Пленник, высокий и крепко сбитый, был похож на сельского дворянина; на нем был проржавевший шлем и латы, которые его предок, казалось, подобрал на поле битвы при Ронсевале. Первое впечатление, которое производил его нелепый наряд, вызывало смех; но какая-то гордость в осанке, решительность в манере держаться, хотя он и пытался напустить на себя смиренный вид, внушали наемникам если не почтительность, то настороженность.

— Вы хорошо его обыскали? — спросил Каверлэ.

— Да, капитан, — ответил немец-лейтенант, кому Каверлэ был обязан удачным выбором позиции, занятой его отрядом; выбор этот был внушен лейтенанту не ее удобным расположением, а отличными винами, которые уже в те времена делали на берегах Соны.

— Когда я говорю о нем, — пояснил капитан, — я имею в виду и его людей.

— Будьте спокойны, все сделано как следует, — ответил немец.

— И что вы у них нашли?

— Одну марку золота и две марки серебра.

— Браво! — воскликнул Каверлэ. — Кажется, денек обещает быть недурным.

Потом он повернулся к новому пленнику.

— А теперь, мой паладин, давайте немного поболтаем, — начал Каверлэ. — Хотя вы очень похожи на племянника императора Карла Великого, меня вполне устроило бы узнать из ваших собственных уст, кто вы такой. Ну-ка, расскажите нам о себе откровенно, без всяких оговорок и умолчаний.

— Я, как вы можете убедиться по моему выговору, — ответил незнакомец, — бедный арагонский дворянин, путешествующий по Франции.