Всякому взирающему на этот шедевр, сотворенный прилежным последователем русской пейзажной школы, становилось очевидным, что художник, это начертавший, совершенно точно не один раз видел в натуральном виде и березу, и дуб, и даже несколько елок в самые разные времена года, а потому изобразил лес очень правдиво, тщательно прописав каждое пятнышко на березовых стволах и четко соблюдая пропорции елок по отношению к дубам. Но вот с лосями у художника было плохо. Не повезло ему, видать, и он ни с одним из них в живой природе не встречался. Разве что в розовом детстве в зоопарке, где его мама с папой выгуливали, парочку рассмотрел и с тех пор о них не самые точные воспоминания сохранил. Видимо, в тех воспоминаниях лось сохранился смутно и фрагментарно, и потому, выписывая представителя лесной фауны, руководствовался художник исключительно собственными представлениями о лосях как таковых и их экстерьере в частности. А еще и то, видимо, подкачало живописца, что всю свою фантазию и большую часть вдохновения потратил художник на выдумывание богатой растительности средней полосы России, сверкающей в лучах пока еще яркого солнышка конца сентября.

На лося, утерявшего свои точные очертания где-то в глубинах детской памяти художника, воображения осталось немного, и потому решил он рисовать лося подобным такой животной, которую видел часто и помнил хорошо. Судя по всему, здравого смысла на то, чтобы лося в виде собаки или кошки не изобразить, ему все-таки хватило, а рыбки с хомяками на роль натурщиков не очень-то подходили, и потому лось на картинке больше корову напоминал. Молодецкая стать лесного великана, возвышающегося над бренной землей на длиннющих ногах и грудь имеющего настолько широкую и мощную, что он ею легко мог молодые березки в стороны раздвинуть, волею слабопамятного художника переродилась в экстерьер буренки голштинской породы. И только огромные рога, старательно выписанные над массивной головой, имеющей добрые глаза и большой мокрый нос, выдавали в этом животном, больше напоминающем микроавтобус, поставленный на четыре толстые опоры, гордого повелителя среднерусских болот и перелесков. Масть, правда, была подобрана верно, и потому буро-коричневое животное с лопатообразными рогами над головой и большими добрыми глазами тамбовской буренки по совокупности признаков все ж таки выглядело лосем. Пусть и странным, но все-таки лосем.

Ну вот в него-то как раз, сердешного, я той самой пуговицей и зафинделил.

Свистнув у самого лица моего собеседника, пролетела она добрую половину комнаты в полсекунды и, разбив тонкое стекло, защищавшее картинку от окружающей среды, впилась в самую серединку коровообразного тела сохатого. Лось, нужно отдать ему должное, даже не вздрогнул. Ну дырка и дырка, подумаешь! Одной больше, одной меньше… Не встрепенулся даже! Чего о моем собеседнике не скажешь. Он, болезный, своего счастья по-прежнему о двух глазах оставаться не понимая, занервничал очень сильно и с дивана, на котором супротив меня для переговоров уселся, в один миг на пол скатился и тушку, ничуть не меньшую моей по размерам, под этот диван засунуть постарался.

Диван был невысоким, и потому под него даже швабра, дабы пыль вековую вытереть, не пролезала. Чего уж про дяденьку упитанного говорить? Он так же, как и швабра, пыль из-под дивана извлечь не мог ни в какую.