Исполнение задуманного плана не могло не порадовать. По крайней мере, меня. Да и продавец, выбери он немного другую диспозицию внутри лифтовой кабины, тоже наверняка обрадовался бы, потому что железка, как это и задумывалось, внутри лифта оказалась, а значит, ее еще раз тащить и два раза одну и ту же работу делать теперь нужды никакой нет. Однако же не свезло. Потому не свезло, что весь остальной пол лифтовой кабины, как я и сказал, уже металлоломом заставлен был, и продавцу ничего другого не оставалось, кроме как у самого выхода, с ногами на железо взгромоздившись, расположиться. Вот это самое местоположение его радость от окончания погрузки как раз и смазало. Еще ничего не подозревая, стоял он у самого входа в кабину, двери руками придерживал и терпеливо ожидал, когда я последнюю тяжесть притащу.

Ну притащил. И что, легче стало?

Последний блин, запущенный мною в свободный полет, прочертив почти вертикальную прямую, своим жестким ребром и внушительным весом приземлился ровно на ногу блаженно улыбающемуся продавцу. Одну сотую долю секунды продавец, еще не верящий в случившееся, продолжал радостно лыбиться, предвкушая скорое окончание погрузо-разгрузочных работ. Но только одну сотую! Потом болевой сигнал, полученный в результате тесного знакомства пальцев ног, прикрытых лишь тонкой парусиной модных нынче кедов, с двадцатью пятью килограммами твердого железа, ворвался в его мозг и развалил окружающую реальность на миллион мелких осколков. В результате этой эпохальной встречи теплого с жестким менеджер заорал. Заорал так громко, что почти всякий, кто на тот момент в торговом центре променады за покупками совершал или в магазинах разнообразных таким же продавцом трудился, ор этот за сигнал пожарной тревоги принял и поскорее к выходу короткими перебежками поскакал, через плечо боязливо оглядываясь. Меня же не звуковая палитра и не децибелы больше всего поразили, нет. Что я, на самом-то деле, взлетающего истребителя никогда не слышал, что ли? И слышал, и видел – ничего удивительного. Тот, когда на взлете форсаж врубает, даже немного громче звучит. Незначительно, конечно, но все ж таки погромче. Так что ничего тут нового или до глубины души восхищающего. Меня другое поразило.

Это как же, товарищи дорогие, так сильно расстроиться можно было, чтоб рот свой, пусть и в совершенно оправданном крике, но так неприлично широко разверзнуть?! Ну некрасиво же! Я, который рядом стоял, в этот источник иерихонской симфонии заглянув, понял, что сейчас сразу трем специалистам без всякого труда можно было бы медицинский осмотр орущему продавцу сделать и о его физическом здоровье исчерпывающие суждения вынести. Это, понятное дело, стоматолог с гастроэнтерологом, для которых в разверзшемся отверстии для визуального осмотра их зон ответственности никаких препятствий не возникло, но еще и проктологу из-за особого усердия продавца в разевании рта было бы на что посмотреть и свои умозаключения о его здоровье сделать. Но этому третьему доктору фонарик понадобился бы, потому как освещение в лифте так себе и не все закоулки продавцового внутреннего мира без дополнительной подсветки рассмотреть можно. Мое же личное наблюдение состояло в том, что как же все-таки талантливо и кружевно народ наш русский материться умеет! Заслушаешься. Продавец, когда первую волну радости от знакомства с хеви-метал пережил и больше одной ноты из себя выдавить смог, этот самый мат таким богатым набором на меня полил, что я даже несколько новых слов и выражений познал. Я-то по ошибке думал, что все уже в этой жизни слышал и такими заковыристыми идиомами владею, что удивить меня нет никакой возможности, ан нет, удивил-таки продавец, удивил, соловей речистый! Не сильно, но таки да.

Поорав с пяток минут, поуспокоился малый и, нужно ему должное отдать, ничем из того, что по всему полу кабины разложено, в меня не метнув, сквозь зубы предложил такелажные работы продолжить.

Железа, мною купленного, по весу и объему на большой дорожный каток хватило бы, и потому продавец, носом шмыгая и от недавно перенесенного скупую мужскую слезу проливая, на подземном паркинге только из лифта все это богатство вынести согласился.