Путь их пролегал как раз мимо засидки Романа, и в планы входило его, Романа, с собой забрать, сообщив тому: «Все, Рома, отстрелялись! Суши весла». Ровно с этой целью, весело переговариваясь, как раз на место засидки Ромы и вышли. Роман, заскучавший от отсутствия хоть какого-нибудь движения и желая немного скрасить время непривычного для него действа – охоты, сидел на березовом пеньке, расположившемся у самой границы леса и болотины. Ружьишко свое, тщательно начищенное, но так ни разу и не стрельнувшее, положил он на колени и, уперевшись в него локтями, задумчиво курил. Судя по окуркам, разбросанным вокруг пня, курил Рома уже не первую, и даже не вторую сигарету. Глубоко затягиваясь едким дымом, Рома задерживал его на некоторое время внутри организма и потом неспешно выпускал изо рта плотной струей. Впрочем, в том, как и что курил Роман, было совсем не главным в той картине, которая привела всех остальных охотников в оторопь и недоумение. Нет. Другое заставило оцепенеть охотников.

Напротив Ромы, на расстоянии полутора вытянутых рук, потряхивая смоляными перьями, запрокидывая голову и клокоча горлом, гоголем ходил здоровенных размеров глухарь! Да что там гоголем? Да для того чтоб одного этого глухаря вылепить, потребовалось бы не менее десятка пусть и симпатичных, но все ж таки небольших размерами морских уточек с таким привычным названием «гоголь». Гоголь – он что? Так себе, мелочь водоплавающая, ну никак не больше килограмма мяса в себе содержащая, а глухарь, что теперь перед Ромой тем самым гоголем расхаживал, судя по размерам, ну никак не меньше десяти килограмм живого веса в себе содержал. И это не считая перьев, клюва и когтей!

Ну и вот расхаживает, стало быть, этот птичий царь среднерусского пернатого царства и что-то там такое на своем глухарином языке кудахчет и квохчет. А Рома из себя струи дыма пускает, на него с нескрываемой скукой смотрит и никаких охотничьих инстинктов не проявляет. Вот эта-то картина как раз и заставила всех охотников разом остолбенеть и некоторое время в глубокой задумчивости эту парочку рассматривать.

Странными тут были оба. И Рома, и глухарь. Он же, глухарь этот, птица, хоть слухом и обделенная, а все ж таки за тысячи лет эволюции выживать приученная, и беду, которая его из жизненных объятий вырвать может, всегда за три версты чувствовать должен! Это он разве что на току, когда перед другими петухами своим умением громко поорать хвалится, может быть, бдительность и теряет, ну так это же не всегда, это же только один раз в году и бывает. И то только в дружном мужском коллективе. А тут бродит себе один-одинешенек, что-то там себе в клюв щебечет и перьями черными поблескивает. И сезон-то вроде совсем не матримониальный, чтоб из-за серой курочки рассудок и осторожность полностью потерять, и Рома на другого глухаря, перед которым боевые пляски устраивать нужно, не похож вовсе. Да и разит от Ромы табачным дымом так, будто где-то поблизости семь гектаров тайги горит.

А зверь лесной и птица дикая, как вы сами понимать должны, сильно не любят, когда лес горит, и потому от запаха дыма обычно подальше уйти стараются. За исключением некоторых медведей, которые очень человеков кушать полюбили. Те как раз напротив, как только дымок костра, туристами на привале разведенного, учуют, так сразу считают, что им сегодня к ужину редкий деликатес припасен, и сразу к источнику приятного аромата прийти норовят. Но это редко. Это исключение из правил. Но глухарь же не медведь! Он же человеческими жертвами не питается! И потому, как всякий разумный житель лесного хозяйства, от запаха дыма аж бегом скрываться должен. Ан нет, не бежит. Рома в него чуть ли не кольца пускает и целой табачной лавкой всю округу провонял, а этому хоть бы хны. Нюхает и приплясывает. Не убегает, зараза.

Это уже потом, когда ситуацию по косточкам раскладывали и случившееся анализировали, в отношении глухаря несколько версий на свет Божий произвели. Была мысль, что глухарь этот прожил так долго, что, помимо отсутствия зрения, чем его природа при рождении наградила, он по старости лет еще и слух полностью потерял.