Это уже потом, когда ситуацию по косточкам раскладывали и случившееся анализировали, в отношении глухаря несколько версий на свет Божий произвели. Была мысль, что глухарь этот прожил так долго, что, помимо отсутствия зрения, чем его природа при рождении наградила, он по старости лет еще и слух полностью потерял. А запаха дыма он не чувствовал, потому как у него нежданно инфлюэнца случилась и, в носоглотке микробами размножившись, нос, сиречь клюв, ему полностью заложила. Потому и не видела птица несчастная, не слышала и унюхать ничего не могла. Беззащитное животное, одним словом.

Была также идея, что глухарь этот, скорее всего, птичий самоубийца. Да-да, самоубийца. А что, у птиц нервных срывов или психики неуравновешенной случиться не может, что ли? Наверняка может. Кто же его знает, что у этого конкретного глухаря в его непростой жизни произошло? Может, его на днях жена глухариная бросила? Или того хуже – яйцо черного цвета в семейное гнездо снесла. А может, он в карты так проигрался, что все, его предками за много поколений нажитое, в один вечер в пух и прах спустил? Да мало ли по какой причине нервные глухари в петлю лезут. Вот и с этим, видать, что-то такое приключилось, что он на своей никчемной жизни раз и навсегда крест решил поставить. Ну, а так как веревки и рук у него не имеется, а потому петлю связать у него не из чего и нечем, решил он либо утопиться, либо охотнику под ружье кинуться. Понятное дело, в болоте ему утопиться сложновато было, вот он под Ромино оружие как раз и вышел. Вышел и ну давай круги нарезать, Рому в себя пальнуть прельщая.

В общем, теорий про глухаря хватало. Только подтвердить или опровергнуть ни одной не получилось, потому как глухарь, все ж таки каким-то чудом большую толпу охотников почуяв, экзерсисы свои немедленно закончил и с громким шумом в лес умотал. Не догонишь его теперь и не расспросишь. Рому же, в отличие от глухаря, потому как он никуда не упорхнул и не убежал, обо всем расспросить, конечно же, можно было. Его и расспросили.

– Ты чего, – говорят, – штафирка гражданская, даже при оружии будучи, такую славную промысловую птицу вместо того, чтоб к собственной славе и общему удовольствию в неравной борьбе как охотничий трофей добыть, как слона в зоопарке, рассматривал?

– Что же ты, – говорят, – тюха-матюха вислоухая, такой прекрасный шанс упустил и друзей соохотников своей удивительной удачей не порадовал? Блэт!

– Тебе же, – говорят, – михрютка сиволапый, туточки даже и стрелять-то не нужно было!

– Ты, – говорят, – петуха этого и вовсе прикладом пришибить мог бы! Взял бы покрепче свое прекрасное ружьишко за самый что ни на есть ствол да и треснул бы ему по башке со всей строгостью пролетарской ненависти! И был бы нам всем тогда и трофей, и дружеская радость за тебя, такого славного зверолова.

И заметьте, все одновременно говорят. Порицают, в общем, Романа, хотя сами за четыре часа беготни по болоту даже воробья не добыли. Роман же, от пня не отрываясь, докурил спокойно, внимательно весь этот поток возмущения выслушал и, откинув в сторону ненужный теперь окурок, истинную причину своего бездействия бывалым охотникам сообщил.

– Вы, – говорит, – тут на меня орать заканчивайте. Ишь разошлись, понимаешь! Как объяснять правильно, так они в два слова цельную птицу уложили и аж бегом сбежали, а потом сами же ходют тут и всех наподряд критикуют! Вы, лишенцы, на кого охотиться сказали? На дупеля? На дупеля! А дупель – он по вашим рассказам какой? А дупель по вашим рассказам махонький, серенький, клювик и ножки у него длинные, и он тем клювиком «фьють-фьють-фьють» произносит. Это не я придумал, это вы сами меня научили. А этот каким был? И ноги у него короткие, и клюва почти не видно, так еще и бурчит че-то, как чайник закипевший, и никакого тебе «фьють-фьють-фьють» от него не добьешься.