Но вот ведь неудобство какое случилось: не знал Роман, как этот самый дупель в живой природе выглядит. Курицу или утку знал, конечно же. И даже фламинго от павлина отличить, не особо вглядываясь, с легкостью мог, а вот как это чудо, названием своим больше на толстый строительный гвоздь похожее, на самом деле выглядит, для него полной загадкой было.

– Ты, Рома, чудак-человек! – удивились сотоварищи. – Неужто на самом деле настоящего дупеля никогда не видывал и жаркое из сочного кулика, в сметане запеченного, отродясь не пробовал? Эх ты, темнота!

Рома с грустью признал факт собственной темноты и кулинарной неосведомленности и попросил сотоварищей про такую замечательную птицу ему в мелких деталях рассказать.

– Ну-у-у-у… Он такой… Серенький, – начали подробное описание товарищи бывалые охотники. – Клювик у него еще такой, вытянутый. Как шило. Длинный! И ноги длинные. Очень ноги у дупеля длинные. Он на них по болотам шастает и разных червячков своим клювом из тины вылавливает. Тем и сыт бывает.

Он еще звуки затейные произносит, – припомнили они. – Будто кто в вологодскую свистульку воды налил и изо всех сил туда дует. Долго так дует.

– Буль, буль, буль… Клю, клю, клю… Фить, фить, фить… – изобразил один из охотников, по всей видимости, знакомый с дупелем ближе всех остальных. Изобразил и для наглядности руками, как крыльями, по воздуху помолотил.

В общем, по всему получалось и именно так в голове у Ромы сложилось, что дупель – это какой-то среднерусский страус в миниатюре, вооруженный длиннющим клювом, бродящий по талдомским болотам и сотрясающий воздух душераздирающими воплями похлеще хваленой собаки Баскервилей. А на такую жуткую зверюгу и поохотиться было бы не грех.

Рому, который сразу же отказался пешком по болоту шастать, усадили «в номер» на самой опушке леса, где та с болотом соприкасалась, и наказали, ежели дупеля увидит, немедленно того застрелить. Рома немедленно застрелить клятвенно пообещал и, выбрав кочку посуше, устроился на ней в ожидании банкета, который в ознаменование успешной охоты каждый раз бывает, конечно же. Присел, задумался, в нирвану будущего застолья мыслями погрузился, и охота прошла мимо него.

Все же остальные охотники где-то там по болоту дружной гурьбой носились и во все движимое и недвижимое кто с упора в плечо, а кто и с бедра чуть ли не очередями палили. К несчастью, в этот раз у них кого-нибудь убить не вышло. Как я уже и рассказывал, местные утки и бекасы, хорошо знакомые с календарем охотничьих сезонов, еще с прошедшей полуночи укрылись в недоступных человеку местах и теперь, сидя в бобровых хатках, заячьих норах и беличьих дуплах, заговорщицки друг другу подмигивали и ехидно хихикали над неудачливыми охотниками. Охотники, конечно же, расстроились, но не до конца, не до полного упадка духа. Ведь оставался же еще торжественный банкет на охотничьей завалинке, где, развалившись вальяжно и приняв «пятьдесят для сугреву» (куда же без этого), можно было уподобиться персонажам картины великого художника Перова и от всей души поведать друг другу многочисленные истории о других, более удачных охотах. И даже о рыбалках. Удачных таких рыбалках, где на японскую леску «ноль четырнадцать» была выловлена гигантская щука, на днях сожравшая сельского теленка, опрометчиво зашедшего в речку водицы попить. И будет от героев картины незабвенного Василия Григорьевича наших охотников отличать такая маленькая и незначительная деталька, как отсутствие добытой дичи. Но азарта в глазах и вооружения, вокруг них разбросанного и разложенного, будет куда как больше, чем в перовских «Охотниках…» Оттого и двигалась ватага друзей-охотников к месту привала пусть и немного расстроенная, но все ж таки возбужденная от предвкушения будущего пикника на пленэре.