Однако ж на то он и мозг, чтоб умным быть и всякие хитрые решения для собственного спасения находить. Он и находит. Он почти всю кровушку, которую я своим земным поклоном к нему под черепную коробку загнал, берет и в глазные яблоки с ушными раковинами отправляет. Одним махом отправляет. Как он это делает, для этого специальных мышц и других девайсов, к тому предназначенных, не имея, я не знаю, но факт остается фактом – отправляет. И она, кровушка, мозгом в нужное ему русло направленная, в не менее многострадальные ушки и глазки бурным девятым валом как раз и прилетает.

И если ушам краснеть – дело ординарное, то глазам, которые к трем литрам лишней жидкости не всегда привычные, процесс этот особой радости не доставляет. Уши-то что? Ничего! Висят себе алыми плюшками, окружающий мир пунцовым сиянием заливают и всего-то трехкратно в размере увеличиваются. И ничего вовсе, что они в этот момент окружающего ландшафта не слышат. Оно им нужно в такой ответственный момент на посторонние звуки отвлекаться? Да не в жизнь! Да и что тут вообще услышать можно? Как сдавленный организм последний хриплый салют перед уходом в Вечность отдает? Как их хозяин, мордой покраснев и глаза выпучив, прощальное «Бли-и-и-и-ин!!!» предсмертным шепотом хрипит? Как позвонки, изнутри южным полушарием живота наружу выдавливаемые, со своих насиженных мест соскакивают и хрустят немилосердно? Неинтересно же. Так что совершенно не страшно, что ничего, кроме гулкого барабана надрывающегося сердца, они в такой момент и не слышат. Не переживают они, одним словом. Знай себе революционным кумачом рдеют и инфракрасные волны, как раскаленное железо, во все стороны испускают.

С глазами совсем иной коленкор. Неприятный очень. Они же, глаза эти, форму округленьких яблок имеющие, и без того практически из одной жидкой консистенции состоят. Так только пленочками тонкими да хрусталиками разными от растекания сберегаются. Им, глазам этим, дополнительная жижа совсем противопоказана, потому как в них с той лишней жидкостью давление поднимается и зрение на корню закончиться может. Но беда-то в том, что, как только я в желании носки на ноги натянуть в земном поклоне к тем самым стопам склоняюсь, мозг изворотливый в глаза всю оставшуюся кровушку, которая в уши не поместилась, как раз и загоняет. А они, несчастные, как уши, в размерах увеличиваться не умеют и потому в прямом смысле этого слова с белым светом прощаются, готовые вот прямо сейчас от нахлынувшего давления полопаться. Ну то есть я ими совсем видеть перестаю и что такое конец света воочию удостовериться могу.

А еще легкие.

Тем совсем нехорошо. Я же себе на передней мембране вместо кубиков пресса накачанного теперь здоровенный кубик из плотного жирка завел. И даже не кубик, а хороших размеров шар, который, как я уже говорил, и наружу из меня выпирает, и внутрь организма своим вторым полушарием укореняется. Вот этим-то вторым полушарием в моей согбенной позиции обувающегося мои же легкие в тоненькую лепешку как раз и сжимаются. В такую тонкую, что, по всему организму вширь распластавшись, легкие практически существовать перестают. Ну а раз легких у меня теперь, почитай, все равно что и нет совсем, то и воздух с живительным кислородом организму более не положен. Браться, понимаешь, неоткуда.

Вот в такой вот ад, товарищи дорогие, простая процедура надевания носков превращается. И это только на одну ногу! Если вам, окажись вы в таком же состоянии, что и я, курить бросивший, самостоятельно второй носок, а потом еще и туфли надеть удастся, так, значит, вы герой и про вас легенду слагать нужно. У меня же не всегда получалось, и, как сами понимаете, легенду обо мне никто сложить не удосужился.

Ну вот… Это про организм, значит, и это всего лишь «во-первых».

Во-вторых, которое следом шествует, весь гардероб настолько в размерах уменьшается, что, в принципе, им теперь только любоваться можно, но на себя натянуть никак не получится.