Натягиваются ничуть не хуже, чем в тот ипподромный день, нитками на швах треща, и такое в них изнутри давление образуется, что немного похожее только на дне Марианской впадины имеется. И пуговица. Пуговица в таком новом положении вещей теперь от застегивания так же далека, как, положим, мой собственный дом от Запретного города в Пекине. Далеко, в общем, пуговица от проймы располагается, и на то, чтобы их вместе свести, силушка нужна по-настоящему богатырская. Но зато, тем самым закройщикам благодаря, ноги мои в этих барабанно натянутых штанах опять стройными и замечательно длинными выглядеть начинают. Так, будто и не прилетало в организм одной трети центнера в виде дополнительного веса и объема.

Но по строгому и неумолимому закону сохранения массы, который мы все еще в восьмом классе усердно зубрили, так получается, что если той самой массы в одном месте убавится, то в другом месте ровно столько же появиться всенепременно обязано. А иначе полный разброд и шатание! Так что все те объемы, которые замечательные штаны из моих сосисочных ног и откормленного тухеса в сторону наименьшего сопротивления выдавливали, как раз во второй половине организма, сиречь в верхней, и оказывались. И если я до того вид имел пусть и тумбообразный, но все-таки пропорционально громоздкий, то теперь в прекрасных синих штанах имени адона Страусса смешно получалось. Так это выглядело, будто меня из двух разных Семёнычей слепили, где-то в районе брючного ремня хорошенько склеив.

Нижняя половинка, жесткой опалубкой качественных джинсов надежно скованная, вид приобретала вполне себе приличный. Не атлет-марафонец, конечно же, но и не слон, отеками нижних конечностей страдающий. И даже попа, до того внешний вид бабушкиной подушки имевшая, будучи в прокрустово ложе штанов упакованной, форму приобретала вполне удобоваримую. Но вот все, что, по мнению штанов, лишним оказалось и в их архитектуру не укладывалось, ими же в верхнюю надстройку организма и выдавливалось. А дальше так получалось, что торс мой, и без того на тучных нивах до размеров бочки с квасом откормленный, дополнительного объема, почти себе равного, в плюс к уже имеющемуся прибавлял. Прибавлял и от состояния квасного бочонка немедленно ко внешнему виду средней цистерны переходил, во все стороны над ремнем жировые навесы развесив. В общем, так себе зрелище. Так выглядело, будто верхнюю часть Пантагрюэля на нижнюю половинку Рудольфа Нуриева водрузили. И смешно, и неловко одновременно.

Со всем остальным гардеробом таких неуютных проблем не было, конечно же. И потому не было, что большая часть гардероба на меня просто налезать отказывалась, а та, что на свою беду на это соглашалась, о таком опрометчивом поступке сразу же жалеть начинала. Пиджаки, например. Этим по своей конструкции на всё и вся легко надеваться положено. И рукава у них широкие, и крой таким придуман, чтоб ремней и поясов лишних не иметь и оттого не приспособлены они, пиджаки эти, для того, чтоб где-нибудь в районе талии продолговатость тела невзначай половинить и за разные телесные выступы своей конструкцией при надевании цепляться. Да и расстегиваются пиджаки по всей этой замечательной длине настежь, позволяя владельцу своему, если у него в том нужда будет, в пиджак, как в пледик уютный, завернуться, просто фалды запахнув. Но не в моем случае, нет. В моем случае просто так натянуть да запахнуться не получилось, хоть и пробовал я это проделать неоднократно.