Через полчаса Зураб Эристави покинул Схвилос-цихе. За ним скакали все арагвинцы.

ВЪЕЗД «БОГОРАВНОГО»

Очевидно, тбилисцам суждено было каждый день чему-нибудь удивляться. А сегодня? Влахернская божья матерь! Много ли в твоей суме осталось зерен милосердия, не высыпанных еще на голову амкаров? Что? Что кричит глашатай?

— Люди! Люди! Разукрасьте балконы коврами и радующими глаза тканями! Женщины, время надеть лучшие одежды и золотые украшения! Готовьтесь к большому празднику! Светлый царь Теймураз изволит жаловать в свой богом данный удел!

— Вай ме! — взвизгнула на плоской крыше женщина, обронив прялку. Какой царь Теймураз? А Симон где?

— Какой Симон, чем слушаешь? Теймураз!

— Какой Теймураз? Симон!

— С ума сошли! Откуда Симон, когда светлый Теймураз?

— Сама ослепла, если забыла, как Симон в пятницу в мечеть торопился.

— А Теймураз сегодня в церковь торопится.

— Вай ме! Женщины! Клянусь жизнью, глашатай спутал! Симон! Царь Симон!

— Говорю: Теймураз! Царь!

— Женщины! Где ваша совесть? Почему о нарядах забыли?

— Правда, царь Симон или царь Теймураз… потом удивимся…

Подхватив подносы с отборным рисом, прялки, табахи, женщины рассыпались по домам.

Взметнулись ткани, падали на плоские крыши ковры и мутаки. Вынырнув из узкой улички, зурначи оглашали майдан веселыми звуками. И еще ничего не понявшие, но уже разодетые женщины закружились в танце под удары дайры. Со всех крыш неслись веселый смех, говор. Внезапно ударил колокол Сионского собора, торжественно предупреждающий. И тотчас заторопились тбилисские церкви — захлебываясь, обгоняя друг друга, зазвенели, загудели колокола, сливаясь в общий перезвон.

Обнявшись и горланя победные песни, на площадь майдана ввалились дружинники Зураба, вороты расстегнуты, щеки покраснели от вина и солнца, на поясах по два, по три кинжала.

— Спрячься, мальчик, — вскрикнул Вардан, втолкнув Арчила-«верный глаз» в свою лавку, — сиди, пока не приду!

Громкое ржание сгрудившихся коней и веселая горская песня арагвинцев, казалось, захлестнули майдан.

Впереди, на разукрашенном скакуне, сверкая богатой кольчугой и драгоценным ожерельем на шее, гарцевал князь Зураб. За ним знаменосец высоко вздымал яркое знамя Эристави Арагвских. Чуть отступя, рослый арагвинец важно держал шест, на котором качалась страшная голова в тюрбане.

— Вай ме! Царь Симон!

Визг, крики, вопли неслись отовсюду. Не любим был этот царь, вассал персидского шаха, но его гибель была уж слишком проста — будто орех смахнули с ветки. Оборвался говор, замер смех. Потрясенные тбилисцы, онемев, смотрели на арагвинцев, несущихся в пляске перед конем Зураба и орущих, как одержимые.

— Не кажется ли тебе, дорогой, что Зураб не совсем обрадовал тбилисцев? — шепнул Джавахишвили, поравнявшись с Цицишвили.

— Ничего, привыкнут!

Палавандишвили заботливо оглядел поезд картлийских князей — увы, далеко не полный. Хоть и были все владетели оповещены Зурабом о въезде царя Теймураза в стольный город Картли, но прибыли не все. Особенно заметно отсутствие фамилии Мухран-батони.

Духовенство с крестами и хоругвями держалось отдельной группой. Феодосий в богатой рясе и с алмазным крестом на груди восседая на золотистом жеребце.

Внезапно Зураб натянул поводья. Воздух наполнился изумленным гулом. Широко распахнулись Авлабарские ворота.

— Вай ме! Царь Теймураз!

Резкие выкрики, возгласы, истерический хохот — и властное:

— Ваша! Ваша светлому царю!

— Ваша победителю Исмаил-хана!

— Ваша! Ваша! Ваша-а-а!

— Победа! Победа князю Зурабу Эристави, освободителю трона Багратиони! — надрывался Квели Церетели, подталкивая Магаладзе.