— Он — Ланс его зовут, — он пять раз в неделю ходит в кино с девушкой, не с подружкой, а с коллегой-режиссером, познакомились на фестивале. Обкурятся и топают в BAM, «Фильм-форум» или в «Ангел…» — как его, бишь? Не припомню.

— «Ангелику».

— Именно. — Тут же раскаявшись в том, что оклеветал друга, он добавил: — Он хороший парень. Пустил меня жить всего лишь за коммуналку. И он умный. Потерянный немного.

— Знаю таких.

Недовольный собой, он переменил тему:

— Значит, это одно из ваших местечек.

— Было прежде. Народ тут толпился. — Она поглядела по сторонам: кроме них двоих, никого. — А теперь… печальная пустыня, верно? Хотя еще, наверное, рано.

Ее слог вызвал у него улыбку. Печальная пустыня. Иные ее выражения словно прямиком заимствованы у Бронте, все в кружевах, но точны и уместны. И она старается, да никак не может, замаскировать отличное образование.

Так зебра — она черная в белую полоску или все-таки белая в черную?

— Вообще-то я уже более двадцати пяти лет здесь не бывала, — уточнила она.

— Погодите. Вам сейчас тридцать?

— Тридцать один.

— Тридцать один минус двадцать пять — вам тогда было шесть?

— Более двадцати пяти лет, — уточнила она. — Еще меньше. Три, четыре.

— Родители водили вас по барам с трех лет?

— Они считали неправильным оставлять ребенка с няней.

— Это… — Все ссылки на общепринятые нормы, какие лезли ему в голову, внезапно показались мещанскими. Вместо упрека он предпочел конкретный вопрос: — И вы что-то помните?

— Разве такое забывается?

— Но три года — это слишком мало, чтобы… чтобы запомнить.

— Я помню себя с полутора лет.

Он поставил стакан на стол.

— О’кей. Этого не может быть.

— Очень даже может. Помню себя на качелях во дворе, где жили дедушка с бабушкой. Я была одета в розовый комбинезон, отец вертел передо мной пластмассовую уточку. В восемь лет я спросила его про эту утку. Он спросил: «Какая утка?» Пластмассовая, во дворе у дедушки с бабушкой. «Ах, та?» Он сказал, что они выбросили ее в тот же день, когда купили: она плохо пахла. В тот же день, — повторила она. — Я играла с ней всего один раз. Но я могла бы и сейчас нарисовать ее по памяти.

— Это реконструкция, — сказал он. — По фотографии или по рассказу отца.

— В тот день мы не фотографировались. И отец не вспоминал про эту игрушку, пока я не заговорила о ней. Он даже не сразу сообразил, о чем это я.

— Значит, про утку упоминала мама.

— К тому времени ее уже три года как с нами не было. Поцелуй Лу Рида увел ее в Сан-Франциско.

— Ваша мать сбежала с Лу Ридом?

— Ненадолго. Не думаю, чтобы этот роман затянулся.

— А потом?

— Она так и не вернулась. — Она откинулась на спинку стула, улыбнулась, скрестила руки на груди. — Безумие, но так оно и было.

— Ну и… ну. — Он прихватил горсть орехов. — На вашем фоне я — старый зануда.

— Глупости. Я хочу знать о вас все. Потому-то и пришла познакомиться. Правда, Джона Стэм, я должна понять, реальный ли вы человек.

— Реальный.

— Но то, что вы сделали, — это необычно. Незаурядно.