|
- Послушайте, не угодно ли вам пропустить меня? - раздался над ним чей-то гневный голос, и он обмер от ужаса, - это был голос Лени. Она отстранила его так энергично, что затрещало кресло. - Вот нахал! - сказала она и прошла к своему креслу. Но вдруг ахнула и метнулась в сторону, точно хотела убежать. В это мгновение поднялся занавес. И тут он увидел, что сцена была только продолжением зала. Среди красивой мебели двигались такие же господа и дамы; у них были такие же манеры, и они так же разговаривали, как и люди в зале. Их речи были столь же изысканными, как и мебель, может быть еще более изысканными, чем те, которые он слышал в доме Геслинга, а судя по тому, как они обменивались быстрыми репликами, им было легко и приятно беседовать, и они отлично понимали друг друга. Бальрих с трудом следил за тем, что происходит на сцене, боясь потерять нить действия, и едва подумал об этом, как на самом деле потерял ее. "Я держу экзамен на аттестат зрелости, - размышлял он. - Я не только учился, но и многое пережил. Пережил ли столько тот господин с застывшими складками у рта? Однако ему ничего не стоит следить за ходом пьесы. Да, у них есть что-то такое, чего я при всем желании не могу приобрести". Он притих, ощущая свою неполноценность. Между тем сидевшая рядом с ним сестра выказывала все больше нетерпения. Наконец она обернулась к нему, затем опять посмотрела в сторону и сказала громко, как бы обращаясь к самой себе: - Что здесь идет сегодня? А где же американцы? - Какие американцы? - спросил, ничего толком не поняв, Бальрих. - Эстрадники. Какая скука! Они что, хоронят там кого-нибудь? - Может быть, - проронил Бальрих и умолк. Но Лени, видимо, считала, что разговор только начался. Она в упор взглянула на брата. - Удивительно! Я являюсь сюда в надежде, что здесь... варьете, иначе я бы, конечно, не приехала, - и вдруг вижу тебя... И он находил это удивительным, даже более удивительным, чем она, - ибо что может она понять при своем легкомыслии! Но Бальрих не шевельнулся, и Лени попыталась снова завязать беседу. - Как жизнь играет нами, - промолвила она с робкой улыбкой и тотчас же, чтобы разговор не оборвался, спросила: - Ты все еще сердишься на меня? Теперь он заглянул ей в лицо, которому она постаралась придать обаятельность. Но тут же на лице ее отразился испуг: она увидела, что он плачет. - Карл! - с тоской окликнула она его. Никогда еще она не видела его слез и с мольбой и отчаянием продолжала: - Если бы я знала, что так огорчу тебя, никогда бы этого не сделала! - Неправда, - сказал он, не отрываясь от ее лица. - Но не это мучит меня. Меня убивает то, что я не в состоянии помочь тебе! Теперь она поняла, что он знает все, и он видел, какое это для нее унижение. Оба растерянно стали смотреть на сцену, где бурно объяснялись господин и дама; потом господин ушел, хлопнув дверью, а дама упала без чувств. - Чего им надо? - вполголоса сказала Лени. - Ведь они же богаты. Вместо ответа упал занавес, и, когда в зале зажегся свет, слева от него кто-то вскочил с кресла, и он увидел даму, уже немолодую, но красивую, очень похожую на Эмми Бук. Такой же расстроенный и страдальческий вид бывал, наверно, и у матери Ганса... Лени легонько дернула брата за рукав и шепнула: - Посмотри на того с глазами мертвеца... Господин с моноклем уставился на Бальриха. - Он приехал сюда ради меня, - чуть слышно продолжала Лени. |
