Ясно было одно: я красавчик. Не во внешнем плане, само собой (с такими ушами только на конкурсы красоты), а в плане построения долгосрочной стратегии. Ведь можно же было просто придавить хистом. Однако сейчас Леопольд Валерьевич рассказывал все как есть, без всякого нажима. Так сказать, от души. И мне подумалось, что таким образом он способен поведать гораздо больше.

— У меня умерла супруга в прошлом году. Моя Ладочка. Можно сказать, что все, чего мы добились, — это благодаря ей. Когда нужны были деньги, она искала инвесторов, договаривалась с серьезными людьми, заводила важные знакомства. Я только занимался наукой.

До меня запоздало дошло. Все-таки рано мне быть читателем чужанских душ. Это не Леопольд Валерьевич неряха. В него он превратился после смерти жены, которая с него пылинки сдувала. Вот теперь все встало на свои места.

— Умирала Лада долго и мучительно… Все требовала, чтобы я ее племяннице позвонил. Они давно поссорились, и Любаша перестала общаться с нами… А тут, понимаете, требовала. Лада всю жизнь была мягкой, доброй, но перед смертью ужасные вещи говорила. Материлась. Хотя я понимаю, онкология, страшные боли. Да только я сплоховал. Струсил.

Леопольд Валерьевич снял очки, схватившись прямо за линзы, и помассировал пальцами глаза. Ему явно с трудом давались воспоминания о погибшей жене.

При этом, как только он заговорил про «долго и мучительно», меня будто током пробило. Знал я людей, которые тяжело умирают, если не передают вовремя хист. Это Спешнице со мной повезло. Так неужели жена старика была рубежницей?

Все сходится. Судя по внешности и манерам Леопольда Валерьевича, он типичный лох. В хорошем смысле этого слова. Такие могут быть умными, даже гениальными. Только на них всю жизнь будут ездить менее талантливые, но более ушлые. Получается, Лада взяла судьбу мужа в свои крепкие, обласканные промыслом руки и возвела избранника на пьедестал?

С точки зрения рубежника — ничего сверхъестественного. Тут хистом придавишь, там человека заставишь подчиниться. И готово.

— И я сплоховал, — продолжал плакаться старик. — Понимаете, Матвей, я испугался. Она на себя была непохожа, кричала, требовала. Требовала, чтобы я, в конце концов, что-то забрал, если племянницы нет, чтобы позвал других. Я не самый храбрый человек. Потому ушел от нее на первый этаж. Сидел там, плакал и трясся от страха.

Я смотрел на Валерьича с некоторой брезгливостью. Не из-за его неухоженности и перхоти в волосах. Не они делают мужика мужиком. Делают поступки. Жена провернула так, чтобы у мужа было необходимое, даже больше того. А он отвернулся в самый переломный момент. Ладно, не понял, мы вообще довольно тупые существа. И нам нужны не намеки, а взлетно-посадочная полоса, освещенная фонарями, где большими буквами написано, что надо делать. Но ведь он осознавал, что ей требуется помощь.

Мой портсигар затрясся, как каждый раз, когда на что-то нужно было обратить внимание. Я хлопнул себя по карману, потому что и так обо всем сам догадался. Бес обиженно что-то прошипел и затих.

— Но ведь это не вся история? — спросил я, глядя на Светлану.

К сожалению Рыкаловой, три «Маргариты» не исправили ситуацию. Все-таки женщина была плотная, потому эти семечки на такую красоту не сработали. Вот Светлана и заказала себе еще выпивки. И теперь сидела, уставленная фужерами.

— Нет, — покачал головой старик. — Самое страшное стало происходить после смерти Лады. Все время что-то падает, ломается. Пару раз я проснулся от страха и понял, что не могу вздохнуть. Будто кто-то сверху сидит.

Я чуть было не улыбнулся, вспомнив первый опыт передачи хиста. Я тогда сам чуть в штаны не наделал. Вот только сейчас улыбка не вписывалась в место и время.

— А потом в одно утро вообще проснулся, а на подушке состриженные волосы лежат.