Моровой весь подобрался. Да, видимо, зря я так. Если он в этой парочке «добрый полицейский», то дело принимает дурной оборот. Мне почему-то подумалось, что трогать меня не будут. По крайней мере, до аудиенции у воеводы.

С другой стороны, нельзя спускать, когда на тебя откровенно бычат. Думал, что испугает меня своей антропометрией? Нет, внушительно, ничего не говорю, но и не таких обламывали. Я юркий. В тесноте коридора это будет даже на руку.

Я уже почти решил, куда буду бить, когда здоровяк ломанется на меня. Благо, не пригодилось. Рубежник неожиданно рассмеялся и хлопнул себя по колену.

— Смотрю, тебе палец в рот не клади.

— Я думаю, что класть мужчине палец в рот — это вообще так себе идея.

— Хорошо, — заржал здоровяк. — Значит, из-за тебя Вранового вне закона объявили?

— Получается, что так.

— Ну, давай знакомиться. Саня Печатник. Как хочешь можешь звать. Либо Саня, либо Печатник. На все откликаюсь. Это Федя. Моровой.

Что интересно, руку он не подал. Ну да, среди рубежников это было не принято.

— Я Матвей.

— А прозвище какое?

— Прозвище…

— Его либо по хисту дают, либо сам придумываешь, если успеешь, — вновь хохотнул Саня, и его могучие мышцы затряслись. Складывалось ощущение, что у него истерика. Либо Печатник очень смешливый.

— Я Матвей, можете звать Бедовым.

— Ха, Бедовый. Идет!

— Мужики, а вы… вы почему о своих хистах так запросто рассказываете? Ведь, как я понял, Печатник — это из-за связи с печатями. Да и про Морового слухи даже среди нечисти ходят.

Федя за все время не произнес ни слова. Лишь переводил взгляд с меня на Саню и наоборот. Как зритель теннисного турнира. Вот я и определил, кто в этой компании главный.

— Так-то оно так. Только мы ратники у воеводы. И многие нас знают. Да что там, почти все в Выборге. Потому пригляд за нами пристальный, а шила в мешке не утаишь. К тому же мы у воеводы на службе, и бояться нам вроде бы нечего. Кто против Илии, а почитай, и против князя пойдет? — Он сделал многозначительную паузу, а Федя согласно кивнул. Мол, никто. — Мой хист завязан на создании печатей и разрушении чужих. Притом так напрягаться приходится, будто поезд за собой таскаешь. Потому и здоровый такой. До хиста был глиста, как ты.

Сказал он это так запросто, явно не пытаясь обидеть. Поэтому я и не придал «глисте» особенного значения. К тому же чем больше шкаф, тем громче падает.

— Я после пятого рубца загадал, что покрепче быть хочу. Но, как говорят, бойся своих желаний. Желания на хисте — они порой такие, с подковыркой. Вот теперь каждый рубец мышечную массу добавляет. Хоть на соревнованиях выступай. Боюсь даже до кощея дотянуться, а то, глядишь, лопну. Так-то. Что до Морового, у того промысел завязан…

— На смерти людей, — кивнул я. — Знаю. Говорю же, слухов о нем порядочно.

Вообще смущал меня Моровой. Мне не очень нравились люди, которые позволяют говорить о себе в третьем лице. Будто своего голоса нет.

— Ты это, Матвей, не обижайся, но дай на тебя нормально взглянуть, без артефакта. А то как-то стремно. Мы перед тобой нараспашку, а ты гасишься.

Я подумал немного, но в итоге все же кивнул. В отводе глаз от меня теперь не было большого смысла, ведь я без пяти минут воеводов человек. Ну, или княжий, не знаю, как правильно. Да и пятый рубец не за горами. А бес сказал, что артефакт действует как раз до уровня ведуна. Затем станет бесполезен. Может, вэтте его потом продать?

В общем, я снял кулон с закрытым глазом. И мои собеседники переполошились. Моровой удивленно посмотрел на Печатника, а Саня опять хлопнул себя могучей рукой по не менее могучей ноге.