А когда вы становились постарше и начинали покуривать травку, то пользовались крышей уже совсем для других целей. С целой ватагой таких же, как вы, сорвиголов вы залезали туда, иногда прихватив с собой даже какую-нибудь хорошенькую цыпочку, выкуривали косячок или глотали «колеса», а порой даже отваживались на нечто серьезное, например сделать затяжку-другую кокаина. А потом, оставшись в одиночестве, просто валялись там, ловя кайф. И чем выше, тем лучше, старина, верно? Ведь крыша уносила вас с собой далеко, в самую высь, подальше от всего, что вы каждый день видели внизу. И вы уже не бежали, нет. Вы парили в воздухе высоко над всем земным. А случалось и так, что какая-нибудь хорошенькая цыпочка расправляла крылышки рядом с вами. Но бывало и такое, когда преследователи настигали вас и там, и вам опять приходилось убегать, и так без конца. Порошок считался делом серьезным, и уж тут-то легавые сразу взяли бы вас за шкирку, если бы вы не знали крыши так, как им никогда не узнать.

Да, Гарлем есть Гарлем, и убегать здесь приходится часто.

Но чаще всего здесь убегаешь просто оттого, что ты черный, а весь остальной мир вокруг тебя создан как будто только для белых. Джонни отлично знал, что большинство хорошеньких кошечек чего только не делают, чтобы выглядеть побелее, да и многие парни тоже, хотя все они старательно скрывают это. В Гарлеме процветали в основном те парикмахерские, которые специализировались на выпрямлении волос. Ему не раз приходилось слышать о чернокожих, которые годами умудрялись сходить за белых, но самому Джонни все это было противно. Обесцветить кожу, выпрямить волосы только ради того, чтобы тебя принимали за белого — нет уж, слуга покорный!

Он просто хотел стать... кем-то. Кем-нибудь... так сказать, личностью. Дома, в Гарлеме, на той земле, куда глубоко уходили его корни, он и был ею. Но стоило ему сделать хотя бы шаг на чужую территорию, покинуть Гарлем ради того, чтобы сходить в кино на Таймс-сквер или на стадион... да куда угодно — достаточно одного того, что это было за пределами Гарлема, и Джонни немедленно давали понять, что он человек второго сорта, и все из-за цвета его кожи!

Еще ни разу в жизни ему не встречался белый, с которым бы он чувствовал себя как с равным — легко и свободно. Сколько Джонни ни твердил себе, что просто глуп, что сам убедил себя в том, что все белые одинаковы, а это не так — далеко не все ценят человека в соответствии с цветом его кожи, и все равно все оставалось по-прежнему. В глубине души Джонни сам себе не верил. Он еще не забыл тот день, когда его избили чуть ли не до полусмерти, а все только потому, что однажды белая девушка попросила у него прикурить. Он чиркнул спичкой и молча ждал, говоря самому себе, что всего лишь решил оказать любезность — одолжил огоньку незнакомой женщине, у которой, по несчастью, не оказалось зажигалки.

Но она была белой, а он — чернокожим. И этого было достаточно. Черная кожа Джонни сама предала его. Казалось, она кричала о том, что ее обладатель пристает к белой девушке, и в следующую минуту его уже окружили. Вся местная шпана высыпала на улицу — кто со стульями в руках, кто с бутылками. Хватали все, что попадалось под руку, и избили его так, что никто не знал, выживет ли он.

Позже, когда у него было время спокойно все обдумать, Джонни даже удивился тому, что почти не держит зла на тех, кто едва его не убил. Впрочем, он и сам знал, что та же самая опасность угрожала и любому белому, случись ему, по несчастью, оказаться в Гарлеме да еще заговорить с чернокожей девушкой.