Таким образом, все дело было в цвете его кожи. Вернее, не только его, а вообще, ведь белому в Гарлеме приходилось так же несладко, как и ему самому — за его пределами.

И хотя Джонни Лейн понимал, что для него есть только один разумный выход, это было не для него. А выход этот, единственный и правильный, состоял в том, чтобы самому явиться к копам и все рассказать. Собственно, у него вообще не было другого выхода, кроме как доказать им, что он не имеет ничего общего с убийством Луиса.

Да, это было бы правильнее всего. Но Джонни еще не забыл того, что услышал от тех двух копов, которые пытались арестовать его на скамейке в парке у Золотых ворот: «Какого черта, чего ты тратишь время, споря с этим черножопым?!» Может быть, тот, что сказал, и ничего такого не имел в виду. Может быть, этот коп просто принадлежал к числу тех белых, которые автоматически называли всех негров ниггерами или черномазыми... в силу привычки или от недостатка воспитания. Скорее всего, так оно и было. Вполне возможно, человек вовсе не имел в виду ничего дурного... так сказать, сорвалось с языка, так что ж тут поделаешь? А вероятнее всего, он просто хотел поскорее покончить с этим неприятным делом, вернуться домой, выпить чашечку горячего кофе или... да какое, на хрен, кому дело, чего он там хотел?!

Слово вылетело и ударило, как пуля — пуля, предназначенная именно для него, срикошетила глубоко внутри, сотрясая все его тело, которое ответило одним безмолвным криком — беги!

И он побежал. И убегал до сих пор.

И сейчас, стоя на крыше, глядя вниз на родной Гарлем, который он знал и любил, ненавидел и презирал, слыша доносившиеся до него знакомые звуки большого города, звуки, чуть приглушенные рано наступившей зимой, наслаждаясь теплом, совсем необычным в это время года, он вдруг замер. Странная мысль пришла ему в голову, и Джонни оцепенел. Брови его поползли вверх, неопределенная улыбка тронула губы.

И в этом не было ничего удивительного. Джонни Лейн вдруг ясно понял, что всю свою жизнь он убегал.

Он задумчиво уставился в стакан, почти на треть заполненный густой, янтарного цвета жидкостью, и, подняв его к глазам, слегка взболтал. Потом сделал небольшой глоток, и удовлетворенный вздох вырвался у него из груди. Глаза сразу заблестели, и Хенк с удовольствием облизал губы. Он чувствовал, как виски огненной струйкой потекло в желудок, и ему сразу стало жарко. Господи, подумал он, как же мне хотелось выпить!

Ему опять вспомнилась Синди Мэттьюс, и плотоядная улыбка искривила его губы. Синди Мэттьюс — самая надменная, самая изысканная женщина из всех, кого он знал. Неизменно холодная, она всегда разговаривала с ним так, точно он был не более чем грязью под ее ногами. Но с этого дня все будет по-другому, подумал он. Теперь у него есть то, что так ей нужно, и, Бог свидетель, разве не будет справедливо, если маленькой сучке придется за это заплатить?! И пусть Джонни Лейн попробует этому помешать! Да, да, пусть попробует!

Улыбка его сразу стала шире — довольная улыбка человека, которому, наконец, удалось добиться всего, чего он хотел. Заметив, что он улыбается, Эйб, бармен, двинулся к нему.

— Еще одну, Хенк? — спросил он.

— Нет, — все так же улыбаясь, ответил тот. — Не-а, с меня хватит. Спасибо, Эйб, мне и вправду уже достаточно.

— Странно, что ты сегодня так рано, Хенк, — заметил Эйб.

Улыбка на лице Хенка стала загадочной.

— Наклевывается неплохое дельце, — подмигнул он.

— Ах вот оно что!

— Да, верняк! Еще немного, и птичка у меня в кармане.