— Очень хорошее. Настоящее.

— Клоп! «Настоящее» — передразнила Муся. — Шведы, когда пьют, говорят «сколль!» и потом с минуту смотрят молча друг на друга. Так у них полагается… Сколль, Виктор Николаевич. Отвечай то же самое. Живо!

— Сколль, Мусенька.

— Ну, хорошо… Но что же все-таки сказал о Глаше доктор? Мы все сбиваемся, — сказала она. Оба они засмеялись и им тотчас стало стыдно.

— У тебя все есть? Пижама?

— Да, все, все…

— Постели здесь идеальные! Сейчас же ложись и спи…

— Зайди ко мне, Мусенька, милая… Ведь всего десять часов. Еще поболтаем…

— Ты устал с дороги, сейчас же ложись… Разве зайти на минуту?

— Зайди, милая!

— Здесь нельзя поздно разговаривать, люди рано ложатся… Нет, нет, марш спать!

— Когда он приезжает?

— Во втором часу.

— Ты будешь его ждать?

— Это тебя не касается!

— Я говорю не об этом, но вообще: все, что касается тебя, касается и меня!

— Вот еще! Какие ты говоришь глупости! — «Этот, правда, за меня в огонь и в воду пойдет»! — подумала Муся с радостью, хоть ей совершенно не было нужно, чтобы кто-либо шел за нее в огонь и в воду. — Нет, в самом деле ты немного поглупел, оставшись без меня больше недели. Но в Англии ты у меня опять поумнеешь.

— Не буду я ни в какой Англии.

— Это мы увидим!.. Где у нас обосновался Григорий Иванович?

— В кабинете Семена Исидоровича. Сказал, что знать ничего не желает и берет себе самую лучшую комнату. — ответил с легким неудовольствием Витя: перед его отъездом Никонов почти насильно отобрал у него револьвер, и этого Витя в душе еще не мог ему простить: с револьвером ушла большая доля поэзии в его путешествии по чужому паспорту.

— Узнаю его! Милый Григорий Иванович, я так его люблю! Нет, ты ничего не понимаешь, ты очень, очень поглупел, Витенька!..

«…Да, она эгоистка! — думал Витя. — То есть в ней есть и эгоистка. Но она, кроме того, что прелестная, она и добрая, по-настоящему добрая. Да, она говорит правду, что нежно любит и Григория Ивановича, и Сонечку, и даже Глашу… „О присутствующих не говорят“… Как ей не стыдно было так сказать об этом! Ведь она знает, что я люблю ее, что мне ничего не нужно, только на нее смотреть… Хотя нет, неправда, нужно и другое!..»

— Так ты ничего не знаешь о твоем шефе? — вдруг спросила Муся, не совсем естественно засмеявшись. — Об Александре Михайловиче?

— Ничего не знаю.

— И ты ни разу его не видел с тех пор?

— Ни разу… Ведь он тогда через тебя же запретил мне искать его.

— Запретил, запретил, — повторила с досадой Муся. — Неужели ты так ничего о нем и не узнал? Не слышал, бежал ли он?

— Ничего не узнал, — хмуро ответил Витя.

Муся вздохнула.

— Это необыкновенный человек, — сказала она мечтательно. — Он земной, о, да, очень земной!.. И вместе с тем у него в глазах есть что-то нездешнее… Кажется, вы так, поэты, говорите: нездешнее?

— Я не поэт, — еще более хмуро возразил Витя. Интонация Муси придавала слову «поэт» явно обидный характер.

— Но и ты это видишь, правда?

— Я вижу только, что коктейли очень сильная вещь.