— А может, это… деньги нужны? Так ты только скажи!

Наташа почувствовала, что начинает сердиться. Да что он позволяет себе, в конце концов!

— Спасибо, не надо, — сказала она холодно, — мы хорошо зарабатываем, не нуждаемся.

— Не обижайся, ахчик. Я от души. И… не просто так. — Он подумал немного, как будто пытался подыскать нужные слова. — У меня тоже когда-то была сестра, Ануш. По-армянски это значит «сладкая». Она и правда была сладкая, сдобненькая такая, маленькая, кругленькая, как шарик. Мы с ней были близнецы, родились вместе…

Он тяжело вздохнул, будто всхлипнул. Видно, что говорить об этом было больно.

— В восемьдесят пятом я ушел служить, а она вышла замуж за одного парня из Сумгаита. Семья против была, но Ануш тоже не переспоришь! Я только-только на свадьбе успел отгулять.

— И что было потом? Где она сейчас?

Армен вздохнул и сдвинул брови.

— Через два года в Сумгаите погромы были. Может, помнишь, по телевизору еще показывали? Нет, наверное, да и врали очень уж много.

Наташа потупилась. События пятнадцатилетней давности и правда представлялись теперь древней историей. Кажется, было что-то такое… «Националистические выступления», вот как тогда это называлось. И для нее, тогда студентки-первокурсницы, это было где-то далеко-далеко, как будто на другой планете. В голову не приходило задуматься над тем, что же такое должно случиться с людьми, которые веками мирно жили бок о бок, чтобы они вдруг начали оголтело и жестоко истреблять друг друга.

Армен скрипел зубами и сжимал кулаки.

— Ходили толпами по улицам, пьяные, обкуренные, врывались в дома, убивали…

— А твоя сестра? — тихо спросила Наташа.

— Она была медсестрой в роддоме. Когда все это началось, нарочно перепутала бирки, чтобы не разобрать было, какой ребенок азербайджанский, а какой — армянский.

Он вытряхнул из пачки новую сигарету, торопливо прикурил, и Наташа заметила, как дрожат его руки.

— Еле-еле успела. Через десять минут в роддом целая толпа ворвалась. Детей они действительно не тронули, побоялись, а она… — Армен безнадежно махнул рукой.

— Ее убили?

— Хуже. Облили бензином и подожгли. Она бежала по улице и кричала, как живой факел. И никто не подошел, чтобы помочь. Да и чем тут поможешь…

Армен долго молчал. Возле губ залегла скорбная складка, и глаза стали будто раненые. Потом заговорил снова — тихо и медленно. Видно было, что каждое слово дается ему с трудом:

— Наши старики говорят — у близнецов одна душа на двоих. А мою душу — убили. Веришь, ахчик, я потом ни есть, ни спать не мог. Жить не мог! Все ее видел. Думал — с ума сойду… Потому и на фронт пошел. Думал — может, убьют, легче будет. Или из тех подонков кого-нибудь встречу. Ох, ты бы видела, кем пришлось командовать! Набрали такое отребье, что смотреть страшно. Бомжи, уголовники, наркоманы… Представляешь, у половины моих подчиненных ни имен, ни фамилий, ни званий не было — только клички!

Наташа смотрела на него во все глаза. Она с удивлением обнаружила, что видит перед собой совсем другого человека. Карикатурный кавказец из анекдотов исчез бесследно, даже акцент куда-то подевался.

А он все говорил, как будто спешил высказать все.

— Отец от инфаркта умер почти сразу. Мать сначала держалась, а потом… Зима была, холодная очень, а у нас в Ереване — ни воды, ни света, ни тепла. И хлеб по карточкам. Как в пещерах жили, понимаешь? Она и не выдержала. Воспаление легких — и все.

Армен закурил новую сигарету.