— Честно говоря, Санне, это тебе придется решить самой. Я не могу заставить тебя поверить, что я устраиваю все наилучшим образом. Деньгами тоже распоряжаешься ты. Думай, как знаешь. — Она оскорблено вздохнула и замолчала.

Остаток вечера я с таким же успехом могла провести одна. Она отказывалась общаться со мной.

В следующие дни мы, минуя шоссе, ехали вдоль Рейна, по проселкам, аллеям, через мосты и маленькие городки. Иногда так близко к окнам домов, что у меня возникало чувство, будто мы едем прямо по их обеденным столам.

В одном месте мы проехали дорожный знак, обозначающий поворот на Франкен. Все, что напоминало мне о Франке, становилось символом измены и тоски, словно я играла в индийском фильме о любви, в котором дорожные знаки служили убедительным реквизитом.

В долине высились серые и кирпично-красные крепости. Издали можно было подумать, что они не настоящие или что ты попал в комнату для игр какого-нибудь великана, который все это построил из кубиков и украсил искусственными растениями. Рейн и машины разрушали эту иллюзию. Движение происходило по шоссе и по реке. Виноградники, на вид мертвые, карабкались террасами вверх по крутым склонам. Снега не было. Тут и там на солнечных местах зеленела трава. Названия местечек кончались на -дорф и -бад, создавалось впечатление, что каждая семья считала для себя делом чести владеть, по крайней мере, одним замком. На другом берегу, в Зибенгебирге, замки стояли в величественном уединении на высокогорных равнинах, занимавших огромные террасы.

— Здесь они производят своё сладкое тошнотворное белое вино, — заметила Фрида.

— Некоторые люди предпочитают сладкое вино, — сказала я и чуть не поблагодарила ее за то, что она перестала на меня злиться. С тех пор, как я спросила у нее, на чьей она стороне, между нами установились натянутые отношения. Я, без сомнения, обидела ее. С другой стороны, не всегда же только ей было обижать меня.

В одном месте мы остановились и вышли из машины на берег. На небольшом холме стоял кустик с веткой мимозы, явно собирающейся расцвести. Меня вдруг охватило чувство благодарности. Словно своего рода освобождение от двухдневной тоски по Берлину. Это было все равно, что стоять возле памятника на вершине в Кройцберге холодным днем, когда со всех сторон дует пронзительный ветер, и вдруг заметить, что ветер переменился и стало на двадцать градусов теплее. Так я восприняла это однажды в октябре. Я вновь испытала давно забытую радость жизни. Как будто обрела потерянную миром весну.

Мы катили через городки, которые нам хотелось бы осмотреть. Но путники всегда должны стремиться вперед. Всегда быть в движении. Для меня безопасность заключалась в том, что я не знала, где буду ночевать в ближайшую ночь. То, чего не знала я сама, очевидно, не мог знать никто.

Когда я открыла глаза в Боппарде и услыхала далеко в тумане пароходный гудок, я проговорила в пространство:

— Мы сегодня же едем дальше!

И ответ Фриды был так же решителен:

— Мы сегодня же едем дальше!

Когда мы обогнули то, что на карте значилось как Санкт-Годар, мы увидели на другом берегу устремленный в высь предмет, похожий на фаллос. Это была огромная фигура девушки, которая, согласно легенде, своим пением и игрой на дудочке заманивала доверчивых шкиперов в пучину.

— Ее уже описал Генрих Гейне, так что можешь не хвататься за свой блокнот, — сказала Фрида.

Девушка на другом берегу была так далеко, что ее невозможно было даже сфотографировать, она напоминала черного мастодонта под внушительными горными скалами.

— Мы едем в Вормс, где риксдаг обвинил Лютера в ереси в тысяча пятьсот двадцать первом году, — объявила я.

— На тот сеанс мы уже опоздали, но все равно это интересно, — сказала Фрида.

Город был достаточно маленький, и потому мы рискнули отойти от оставленного на стоянке автомобиля с деньгами, рассованными в обувь и под сиденья, в мешок с грязным бельем и в чехлы на сиденьях.