Ровена почувствовала, как у нее екнуло сердце.

– Кто это? – спросила тетя Софи.

– Мадам Бурбулон, мадам. Я просил ее подождать в золотой гостиной.

– О Боже, я забыла, что обещала поехать кататься с ней верхом, – Ровена быстро поднялась, оправляя юбки и ни на кого не глядя. Когда она заговорила вновь, ее голос был спокойным, скрывающим ее внутреннее напряжение.

– Не хочешь ли ты поехать с нами, Жюсси?

– Нет, спасибо. Я обещала Мадлон побыть с ней утром. Мне кажется, ей еще рано вставать с кровати, иначе я боюсь, что она...

Ровена покинула комнату. Она заглянула в гостиную и поздоровалась с гостьей, пообещав, что через минуту вернется, и помчалась вниз по ступенькам, забыв, что на ней утреннее платье, мало подходящее для верховой езды. Вполне естественно, что она забыла предупредить о прогулке Полину. Ровена обо всем забывала в эти дни, и было нетрудно догадаться почему. Она, конечно, опять думала о Квине, ведя себя как сгорающая от любви школьница, у которой на уме только его прекрасное лицо и улыбающийся рот.

Квин пробудил в ней любовь, и она не могла забыть его. Он взял ее лицо в свои ладони и поцеловал так, что земля поплыла у нее под ногами, и она поняла, что это было совершенное, полное счастье. Она страстно хотела его, даже теперь, и ощущала, как набухли от желания ее соски под вышитым корсетом.

Ровена быстро оглядела себя в зеркало, застегивая серый вельветовый жакет. Квин взял ее на руки... а когда утром она и Мадлон покидали королевский дворец, он поцеловал ее нежно и долго, не обращая внимания на покрасневшую от смущения мадам Слюзе. Он обещал приехать к ней, как только сможет, и сердце Ровены возликовало. Конечно, это означало, что он решил остаться во Франции и принять предложение герцога Веллингтона!

Но он не пришел и не написал ни одной записки за все это время, прошедшее с тех волшебных часов в Пале-Рояле.

– Но прошло только три дня, дурочка, – вслух сказала Ровена, но не смогла улыбнуться своему отражению в зеркале. Но в такое великолепное утро она не могла обижаться на Квина или на кого-нибудь другого. В ослепительном синем небе над высокими парижскими крышами стремительно носились ласточки. Квин позовет, как только сможет. Он дал слово. Оставалось только ждать – до утра или до послезавтра, а может, только до полудня. А вдруг записка уже будет ждать ее, когда она вернется после прогулки верхом?

Глаза Ровены скользнули по маленькой шляпке, которую Полина одела на ее высоко взбитые волосы. Перо шляпки щегольски вилось на уровне щек. Из-за мрачного выражения глаза Ровены казались темнее обыкновенного, более темно-фиолетового цвета, чем лесная фиалка. Ее фигура была стройной и соблазнительной, и Полина, отступив, окинула ее восхищенным взглядом.

– Может, у мадемуазель свидание в Люксембургском саду? – вырвалось у нее нечаянно.

Ровена весело рассмеялась:

– Если фортуна будет ко мне благосклонна, то возможно.

Сбежав по ступенькам лестницы, она спустилась в гостиную, где ее ожидала Евгения Бурбулон – двадцатитрехлетняя прелестная блондинка, красоту которой как нельзя лучше подчеркивало нарядное темное платье. Как и у Ровены, выражение глаз Евгении носило печать какого-то скрытого драматизма. Ее род был одним из самых знатных во Франции, ее титулованный супруг считался героем, потому что служил генералом в армии под командованием маршала Нея. Евгения была начитанной и глубоко религиозной и, возможно, слишком строгой для своего возраста. Возможно, это было связано с тем, что она воспитывалась в монастыре Святой Валерии и потом вышла замуж без любви за пожилого генерала империи. И все же она могла быть очаровательной, если этого хотела: ее интерес к искусству, а также те средства, которые она тратила как его покровительница, создали ее салону репутацию одного из самых блестящих во Франции.