Хотя в семье Евгении считали, что ей нравится снисходить до Ровены де Бернар, чтобы образовывать ее, обе молодые женщины чувствовали друг к другу настоящую симпатию. Казалось, они дополняли друг друга. В Евгении было то, чего не было у Ровены: изощренный интеллект, утонченная грациозность и изысканность. А Евгения находила в Ровене непосредственность, глубокий ум и такое открытое сердце, что иногда ей хотелось смотреть на мир через сияющие глаза своей подруги.

И конечно, их объединяла любовь к лошадям.

Ровена настояла на том, чтобы взять из Шартро своего любимого жеребца Терминуса в Париж, и именно его ржание привлекло внимание Евгении, когда Ровена скакала галопом по лужайке Марсова поля несколько недель тому назад. Муж Евгении разводил лошадей, он так же страстно увлекался ими, как и она. Знакомство с Ровеной началось с желания Евгении узнать родословную жеребца. Теперь они вместе выезжали верхом по крайней мере два раза в неделю, и Евгения даже интересовалась, позволит ли дядя Анри пригласить Ровену присоединиться к охоте в Бонмезон, замке ее мужа на Луаре.

– Прекрасная погода для галопа, – выходя, заметила Евгения. – Поедем в лес?

Булонский лес с его озерами и таинственными тропинками, лугами и перелесками находился в некотором удалении отсюда, но сегодня все словно манило поехать туда.

– Почему бы нет? – отважно отвечала Ровена. Начало сентября было теплым, а последние дни по-осеннему ясными. Каштановые деревья уже оделись в золотую листву.

В фаэтоне Евгении они добрались до каменных стен Порт-Дофин. Грум Бурбулонов, держа лошадей под уздцы, помог им сесть верхом. А поскольку в лесу могли встретиться разбойники, он поскакал за ними, держась на расстоянии пистолетного выстрела, – оружие было засунуто у него за пояс.

Париж 1814 года все еще сохранял кое-что от средневекового города. И прежде всего из-за не вымощенных камнем зловонных сточных канав, которые приезжие англичане находили отвратительными.

В последние годы город начал расти – иногда бесконтрольно, часто без заранее обдуманного плана. Прилегающие болота, луга, берега рек с каждым годом все больше и больше застраивались домами. Возможно, именно поэтому Булонский лес приходилось охранять от подобных неуправляемых застроек. Без прогулок в этом парке Ровене трудней было бы справиться с ностальгией по окрестностям Шартро. Таинственная улыбка тронула ее губы, когда она вспомнила о своем решении вернуться домой четыре дня тому назад. Но это было до того, как она узнала, что Тарквин в Париже, – и сразу грязный, шумный город превратился в милый и прекрасный, который она не могла покинуть.

– Как странно, что любовь способна все преобразить с такой легкостью! – подумала она.

Тем временем их лошади скакали по берегам озера Терье и перешли на галоп в свежепосыпанной песком аллее Сен-Дени. Впереди, на подъеме, шумная компания детей, едущая на пикник в экипаже, разразилась смехом. Пустив лошадей рысью, они оживленно обсуждали вчерашний отъезд в Вену Чарльза Джозефа, принца Линь, кузена Евгении. Разговор, естественно, перешел на сам конгресс: их грум никогда бы не мог предположить, что молодые дамы обсуждают такие серьезные темы. Он с нескрываемым удивлением смотрел на юную, изысканно одетую спутницу своей хозяйки.

– Мой дядя не думает, что на этом конгрессе может быть достигнуто что-то существенное. Ему кажется, что политики погрязнут в интригах.

Евгения согласилась.

– Чарльз сказал, что слишком уж много свергнутых принцев надеются вернуть свои владения, маленькие государства хотят стать больше, а ретивые молодые, политики любой ценой стремятся предохранить Францию от ошибок двух последних десятилетий. Невозможно угодить всем им. Я думаю, все они беспокоятся о нас, то есть о Франции. Как мы можем осуждать их – наполеоновских генералов, мечтающих, чтобы Бонапарт был возвращен из изгнания, или солдат, желающих того же.