– О Господи, – подумал Тарквин, – почему жизнь так отрывает людей друг от друга?

Он вспомнил, как после битвы при Витории лежал, истекая кровью, на соломенном тюфяке в британском полевом госпитале, ожидая смерти, желая ее, потому что не думал, что можно вынести такие страдания и остаться живым. Возможно, с годами память об этом потускнела и прошлые переживания выглядели абсурдными, но он мог поклясться, что боль, которую он испытал тогда, не могла сравниться с муками сомнений, терзавших его теперь.

Хотя как офицер он обязан был быть на своей службе, он не мог покинуть собственного брата, обреченного на медленную смерть. Не мог.

– Он должен уехать, – думала Ровена де Бернар, изучая его профиль из другого угла комнаты. Она понимала терзавшие его мысли, как будто они были ее собственные, хотя в глубине души уже знала, к какому решению придет Квин. Долг был для него важнее его самого, его семьи, его любви. Солдат до мозга гостей, как сказал однажды Веллингтон.

Ровена быстро отвела глаза, зная, что ни одна из мыслей Квина сегодня вечером не касалась ее. Не было сомнений в том, что он даже тяготился ее присутствием, хотя раньше, казалось, всегда чувствовал, когда ее глаза останавливались на нем.

Ровена опустила голову и снова притворилась читающей, хотя в душе с болью вспоминала его сильные, нежные руки в своих волосах, в то время как его рот жадно искал ее. Она беспокойно вздохнула, терзая себя картинами прошлой любви и недоумевая, почему желание быть с ним не проходит. Возможно, в длительности этой страсти не было ничего необычного, даже если любишь мужчину так долго, что это чувство превращается в ненависть.

Каминные часы пробили одиннадцать, и общая беседа начала стихать. Было уже поздно, но никому не хотелось расходиться по своим комнатам. Никому, кроме Жюстины. В гостиной было тепло, и присутствие всей семьи вносило чудесный уют.

– Думаю, нам следует пропустить еще по стаканчику вина, – неожиданно сказал Симон. – Или, может, немного шерри-бренди на смену. Тетя, что вы думаете по этому поводу?

– Что ж, это прекрасная идея, мои шер. Да, конечно, я пропущу стаканчик.

Эта мысль, казалось, вернула тетю Софи к жизни, и она наклонилась, чтобы собрать свое шитье.

– О, майор Йорк, будьте добры, подайте мне те ножницы. Спасибо. Жюсси, теперь, когда я закончила скатерть, может, ты дашь мне свою шаль? Припоминаю, что видела с краю дырочку и буду счастлива... Да, Тереза, что такое?

– О, прошу прощения, мадам, – задыхаясь, произнесла Тереза, ворвавшись в комнату. – Знаю, что должна была постучать, но там... человек снаружи спрашивает майора Йорка. Он настоял на том, чтобы подождать в холле, хотя я не хотела его впускать. Он... он...

Мягкий смех Тарквина прервал ее.

– Не тревожьтесь, Тереза, он безвредный. Я пойду к нему сам.

– Да, месье. Мерси, месье, – Тереза испытывала видимое облегчение.

– Это может быть Исмаил, – подумала Ровена. – Никто, кроме него, не производит на людей такого впечатления, и Тереза не исключение. Она отложила книгу в сторону.

– Тереза, пожалуйста, проследите, чтобы ординарцу майора Йорка предложили поесть чего-нибудь горячего. Но это не должно быть приготовлено со свининой или с вином. И проследите, чтобы ему приготовили комнату для ночлега.

– О, дорогая, – сказала тетя Софи с внезапным волнением, – это не тот ли араб? Может быть, ему следует расположиться на ночь в конюшне?

– Нет, – ответила Ровена, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку. – И вы не должны бояться его, тетя. Обещаю вам, что он не ест европейцев.

– Ровена, ты дразнишь меня! – возмущенно воскликнула тетя Софи, но ее племянницы уже и след простыл.