Тихое счастье Галины Романовны продолжалось не много и не мало, а лет пятнадцать, аж до самой перестройки, до того самого момента, когда маленький заводик Григорьевска, на котором всю жизнь проработал Иван Степанович, не перестал вдруг быть рентабельным. Долгое время его работникам не платили зарплату, а потом и вообще распустили всех по домам. Мужу Галины Романовны в то время было уже около шестидесяти, и он оказался совершенно не у дел. Молодежь бросилась организовывать кооперативы, всяческие частные предприятия, подторговывать, подворовывать, рекламировать и распространять. Иван Степанович этого не понимал и не принимал. Он любил свой участок, свои станки, запах смазки и горячего металла, никак не мог переориентироваться и взяться, к примеру, за выпечку пирожков с повидлом. Галина Романовна успокаивала мужа как могла, уверяя, что на ее зарплату они запросто проживут, потому что ничего особенного им не надо.

Как только Иван Степанович немного пообвыкся в роли безработного, в Григорьевске прекратили выплачивать зарплату учителям, а вместе с ними, разумеется, на голодный паек село и РОНО. Вот тут уж Галина Романовна растерялась. Она сидела дома возле распахнутого кухонного шкафчика, в котором, кроме пачек соли, пшена и полбутылки подсолнечного масла, не было ничего, и тихо плакала. Иван Степанович Прусаков не вынес слез жены, вывел из гаража свой старый «жигуленок», прозванный в народе «копейкой», за руль которого не садился уже несколько лет кряду из-за здорово севшего в последнее время зрения, и занялся частным извозом.

В один из долгих темных зимних вечеров муж Галины Романовны домой не вернулся. Утром он был найден в собственной «копейке» с головой, размозженной монтировкой, и вывернутыми наизнанку карманами.

Убийц Ивана Степановича так и не нашли, а Галина Романовна, гражданская жена, никаких прав на его жилплощадь не имела и была вынуждена в очередной раз вернуться под родительский кров. В освободившуюся квартиру Прусакова тут же въехал его законный сын Игорь, который к этому времени уже успел жениться, а дружить с Галиной Романовной мгновенно перестал.

Галина Романовна очередной раз легла все на тот же диван лицом к стене и тихо глотала слезы. Она по-своему любила не расписанного с ней мужа: не горела страстью, но очень уважала, как хорошего человека, ставшего почти родным.

Через некоторое время к ней опять обратился отец со своей ставшей уже традиционной речью:

– Хорош, Галина, лежать! Ты – баба еще молодая, а есть нам нечего! Мне в мои шестьдесят пять работы нынче вообще не найти, а у матери совсем руки скрючило ревматизмом. Работа шлифовщицы, она даром не дается… Хорошо я тебя вовремя надоумил в бухгалтеры податься…

И подалась Галина Романовна опять в бухгалтеры. Только не в свое РОНО, из которого почти все ее бывшие сослуживцы разбежались по разного рода кооперативам, а в некое ЧП. Это частное предприятие, которое открыл некто Зятев Валерий Петрович, бывший заводской фрезеровщик, промышляло как раз изготовлением пирожков с повидлом, с мясом и капустой, которые в свое время презирал и высмеивал Иван Степанович Прусаков. Галине Романовне было не до смеха. Ей надо было кормить уже очень немолодых родителей, да и самой как-то худо-бедно питаться, хотя бы и пирожками.