— Советы. Они придут, чтобы помогать здешним коммунистам.

Мать передала ей записку генерала.

— Боже мой! — воскликнула Ольга, прочитав ее. Она безвольно опустилась на стул и протянула записку мужу.

— Он что, свободно говорил по-русски? — Борис был явно взволнован этой новостью. — И вы не знали? Как же так?

Потом он начал рассказывать, что в Шанхае у него есть старый друг, который смог бы помочь нам. Туда идут американцы, пояснил он, поэтому нам следует поторопиться. Мать спросила, поедут ли Борис и Ольга с нами, но хозяин дома покачал головой и с грустной улыбкой на губах произнес:

— Лина, зачем им нужны мы, два старых человека? Дочь полковника белой армии — это для них более важная добыча. Тебе нужно увезти Аню.

Дома мы разожгли костер, бросив в него дрова, которые Борис нарубил для нас, и сожгли записку генерала вместе с его постельными принадлежностями и посудой. Когда языки пламени устремились вверх, я стала наблюдать за матерью. На ее лице застыло выражение того же одиночества, которое чувствовалось и в послании генерала. В ту минуту мы сжигали человека, который уже перестал казаться чужим, но которого мы так и не смогли узнать до конца. Уже собираясь запереть гараж, мать внезапно заметила стоявший в углу сундук, который был забросан пустыми мешками. Вытащив его на середину, мы увидели, что это старинная вещь; на нем была искусно вырезана фигура старика, застывшего на берегу пруда. У него были длинные усы, в руке он держал веер и пристально смотрел на противоположный берег. С помощью молотка мать сбила замок, и мы вместе подняли крышку. Внутри лежала свернутая генеральская форма, а под ней, на самом дне сундука, мы нашли вышитый жакет, фальшивые усы, бороду, грим, очки в толстой оправе и «Новый карманный атлас Китая», завернутый в старую газету. Мать озадаченно посмотрела на меня, но я ничего не сказала. Я лишь надеялась, что, узнав тайну генерала, мы все же будем в безопасности.

Когда все было сожжено, мы перекопали место, на котором горел костер, и разровняли его лопатами.

Мать взяла меня с собой к коменданту нашего округа, чтобы получить разрешение отправиться в Дайрен, где мы надеялись сесть на корабль, который отправлялся в Шанхай. В коридорах и на лестнице дожидались приема десятки русских, были там и другие иностранцы, как, впрочем, и китайцы. Все они говорили о советских войсках, о том, что их отдельные части уже вошли в Харбин и занялись поиском бывших белогвардейцев. Одна старуха, сидевшая рядом с нами, рассказала матери, что семья японцев, жившая по соседству с ней, боясь мести китайцев, совершила самоубийство. Мать спросила ее, что заставило японцев сдаться, но та лишь пожала плечами. Вместо нее ответил молодой человек, который сказал, что слышал, будто на японские города начали сбрасывать бомбы какого-то нового типа. Вышел помощник коменданта и объявил, что разрешения на выезд будут выдаваться лишь тем, кто пройдет собеседование с представителем коммунистической партии.

Когда мы вернулись домой, наших собак нигде не было видно, а дверь оказалась незапертой. Мать взялась за ручку, но, прежде чем открыть дверь, остановилась. Так же, как и образ матери, оставшийся в моей памяти в день похорон отца, этот миг отпечатался в сознании подобно сцене из фильма, который видел много раз: рука матери на ручке, медленно открывающаяся дверь, за ней темнота и тишина, а в душе неодолимое ощущение, что там, внутри, кто-то чужой дожидается нашего прихода.

Рука матери опустилась и нащупала мою. После смерти отца у нее всегда дрожали пальцы, но сейчас я не почувствовала дрожи. Ладонь была теплой и сильной, а пальцы, решительно сомкнувшись, сжимали мою руку. Держась за руки, мы вместе шагнули в дом. У нас было заведено снимать обувь в прихожей, но мы не стали разуваться и прошли прямо в гостиную.