— За что?! — вскрикнул он, залившись кровью, сплевывая выбитые зубы, но даже не попытавшись прикрыть лицо руками.

— За гражданина Лютикова, мразь, — процедил я, чувствуя, как во мне поднимается та самая мутная волна, которая приходила во время боя, когда все становится совсем не страшным, когда страх забывается и остается только ненависть и два желания, в обычной жизни несовместимые: жить и убивать.

— Под окном твоя тачка с блатными номерами? — спросил я капитана, стараясь не смотреть на него, потому что боялся сам себя, боялся, что сорвусь.

Капитан, похоже, почувствовал, что дело для него пахнет керосином, поэтому с ответом не задержался.

— Моя, — поспешно ответил он, сглотнув шумно слюну.

— Ключи давай! — протянул я в нетерпении руку.

Он на долю секунды замешкался, и я ещё раз не сдержался и врезал ему. У него на скуле лопнула кожа, после чего он сразу же, даже не вытирая кровь на лице, полез трясушимися руками в карман и протянул мне ключи от машины, жизнь для него была все же дороже, чем иномарка.

— Пристегивайся! — велел я ему, мне не хотелось прикасаться к нему руками, я боялся, что не сдержусь, и он послушно пристегнулся наручниками к трубе батареи.

— Открывай пасть! — приказал я.

Капитан опять замешкался, хотел что-то сказать, и мне пришлось на него замахнуться, чтобы врезать ещё разочек. Но меня остановили.

— Не спеши, оставь нам кусочек, — раздалось за моей спиной.

Я обернулся, стараясь не делать резких движений, и увидел пятерых мужиков, социальная принадлежность которых не вызывала никакого сомнения. Все, кроме самого старшего, были срисованы под копирку: высоко подбритые затылки, кожанки, золотые цепи на шее и на руках. Плечи такие, что в двери им приходилось заходить не иначе, как только боком, могучие шеи, на которых можно было рельсы гнуть, и низкие лбы об которые, как говорила моя бабушка, поросят можно глушить, словом, как в сказке Пушкина, все как на подбор. Сразу было ясно, какой отдел кадров принимал этих молодчиков на работу, и на какую.

Старший был высок ростом, но худ, длинные волосы в художественном беспорядке разбросаны седыми прядями по плечам. Прямо Паганини, если бы не обширная лысина спереди.

Сходство с неистовым композитором дополняли тонкие длинные пальцы, которыми он постукивал по притолоке, на которую несколько картинно опирался. Он криво усмехнулся и опустил большие глаза на вороненый ствол моего автомата, упершегося ему в живот, нисколько не смутился, и посоветовал мне спокойно:

— Ты убери ствол, просверлишь ненароком во мне дырку, отвечать придется перед братками. Тебе это нужно?

Мне это было на фиг не нужно, и я с сожалением, но все же последовал его совету. Один из его бугаев молча протянул лапу, я так же молча отдал ему автомат. Что и говорить, аргументы с собой этот патлатый привел весомые. К тому же у них у всех в руках были пистолеты, кроме, разумеется, этого самого патлатого, косившего под Паганини. Я сразу понял, что за таких, как он, всю грязную работу делают другие. Пахан. Такие только отдают приказы.

— Ты пока подвинься, — опять вполне вежливо посоветовал он мне. — Я с приятелем своим минутку другую поговорить хочу, а ты пока постой, послушай, да на ус намотай, тебя это тоже касается.

Я подвинулся, пропуская его в комнату, в которой стояли прикованные наручниками к батарее менты и гаишники. Патлатый подошел вплотную к капитану, который тут же весь съежился и торопливо забормотал:

— Ты знаешь, Корней, тут такое дело получилось… ты извини, я ошибся с адресом.