— Ты знаешь, что стало с этим, с пожилым водилой с жигулей, которого ты нам сдал? — спросил Корней.

— Нет, — испуганно ответил капитан.

И по тому, как он отвел глаза, было ясно, что он врет, и все он уже прекрасно знает про участь, постигшую гражданина Лютикова, которого он так бессовестно подставил бандитам, надеясь сам перехватить у них жирный кусок.

— А догадываешься? — проскрипел Корней.

— Да, — упавшим голосом ответил капитан, неожиданно громко всхлипнув, поняв, что судьба его решена.

— Сделай мента, Бульдог, — приказал, щелкнув пальцами, но не меняя голоса, Корней, отходя от капитана.

Тот дернулся, рванулся за Корнеем, но даже не успел закричать, только рот разинул. К нему уже подошел один из мальчиков Корнея, развернул его за плечо к себе спиной, и достав из кармана нож, махнул ему по горлу. Я не слабонервный, но все же отвернулся, слыша за спиной бульканье. Прикованные к батарее менты задергались и замычали.

— Ты что, крови не любишь? — притворно удивился Корней, обращаясь ко мне. — Вот не подумал бы. Такой решительный молодой человек. С ментами это ты хорошо придумал, это ты нам хлопот поубавил. Ты часом телевизор утром не смотрел?

Задав неожиданный, вроде бы случайно, вскользь, вопрос, он быстро стрельнул в меня сбоку острым глазом. Я поспешил изобразить на лице полное непонимание того, какое имеет отношение телевизор к нашему с ним разговору.

Корней все понял, ухмыльнулся и вышел в большую комнату, втолкнув меня туда же, оставив перепуганных милиционеров, на глазах которых так хладнокровно прирезали их сослуживца, на попечение одного из своих подручных.

— Ну, не смотрел, так не смотрел, а зря. Мы для вас старались, для тебя и дружков твоих с подругами, сами снимали и ещё денежки заплатили, чтобы пленочку-то передали в эфир, ну да ладно, — махнул он рукой. — Это все лирика. Перейдем к делу. Так вот: вы взяли то, что не ваше. В твоих интересах отдать это сразу, или тебе будет очень и очень больно. И больно тебе будет долго. Очень долго. Ты меня понял?

Еще бы мне было не понять! Хотя я и не признался в этом Корнею, но я смотрел утром телевизор, видел пенсионера Лютикова, и знал, что меня ожидает.

— Так как мы с тобой порешим? — лениво растягивая слова спросил меня патлатый. — На чем остановится твой выбор? Только быстрей решай, нам некогда.

Одного — двух братков из сопровождавшей его компании я бы, возможно, сделал, ребятки хотя и здоровые, но все же сырые. Но не более двух, хотя и сырые, но ребята все же были мощные. Так что приходилось трезво смотреть на вещи. Выбора у меня не было.

Решив все же насколько возможно потянуть время, я сделал вид, что мучительно думаю и после краткого размышления, словно нехотя, стал называть места, куда распихал чемоданы, мысленно похвалив себя за то, что проделал эту процедуру с набиванием чемоданов барахлом и распихивание их по закоулкам. Корней выслушал меня, молча кивнул своим, и те, пыхтя, полезли на антресоли и в шкафы, на которые я указал, вытаскивая из-под тряпок чемоданчики.

Чем большее количество металлических чемоданчиков они извлекали, тем тоскливее становилось мне, я не мог не понимать, что как только они получат свое, я перестану их интересовать. Вполне вероятно, что я даже не успею увидеть, как вытянутся их рожи после того, как они вскроют чемоданчики.

Но в то же время я смотрел на себя как бы чуть со стороны, и мне было крайне любопытно, что делают с человеком деньги.

Даже в такой безумной ситуации, прекрасно понимая, что все — вот он, финиш, я, тем не менее, не сказал им, что на кухне лежит в спортивной сумке моя часть денег, не попробовал откупиться.