Тот моментально забыл о Юлдашеве, заторопился и отдавал последние указания своим боевикам, чтобы те организовали съемку видеокамерой. Юлдашев сразу понял, что его патрон задумал отправить пленку на телевидение, были там у него свои каналы, которыми он очень гордился.

Решив про себя, что чем бы дитя ни тешилось, лишь бы под ногами не мешалось, Юлдашев вышел из квартиры, с облегчением вздохнув на улице. Он не любил лишнее насилие. Прошедший несколько войн бывший майор не боялся вида крови, его не пугала смерть ни в каких её проявлениях. Но человек высокой внутренней дисциплины и целеустремленности, он не любил излишеств в своей не самой чистой работе.

Во дворе Юлдашев обошел жигули, на которых его привезли сюда, со стороны водителя, открыл дверцу и сухо приказал сидевшему за рулем верзиле:

— Вылезай!

— Да ты чё?! — опешил верзила, который был приставлен Корнеем к бывшему майору не только как водитель, но и как соглядатай.

Впрочем, майору это было хорошо известно, но до поры до времени он терпел, вот почему сейчас он с таким удовольствием воспользовался случаем поставить на место этого тупого верзилу, который ему порядком надоел.

— Ты не понял? — сквозь зубы ещё раз спросил Юлдашев.

— Да ты чё, Каракурт? — покрутил толстым, как сосиска, пальцем возле виска водитель. — Меня на эти колеса Корней посадил, и пошел ты…

Договорить ему не удалось. Юлдашев неожиданно ткнул ему в глаза пальцами, сделав «вилочку», а когда водитель инстинктивно, схватился двумя руками за лицо, ухватил его за грудки и легко, словно весил этот бугай не сто с лишним килограммов, а был внутри надувной, выдернул его из машины и отбросил в сторону, специально сделав это так, что уселся тот в единственную грязную лужу во дворе.

Юлдашев взял с сидения тряпку, брезгливо вытер руки, отбросил тряпку в сторону и сел в машину, не обращая внимания на ворочающегося в луже верзилу. Он включил зажигание и выехал со двора. Никто из водителей других бандитских машин даже не вылез наружу.

Бывший майор поехал в сторону большого рынка. Замедлив скорость возле его ограды, поехал вдоль, и остановился недалеко от метро. Там, у входа на рынок, стоял большой медный котел, под которым тлели дрова, над котлом поднимался легкий пар, а возле котла вертелся смуглый высокосокулый раскосый азиат с кожей цвета медного котла, в котором он что-то помешивал.

Азиат поглядывал вокруг и покрикивал с сильным акцентом, не очень громко, но непривычный тембр его голоса и акцент выделялись диссонансом из монотонного шума толпы.

— Плёв! Вкуснай горячай плёв! — нараспев речитативом выводил старательно повар. — Плёв!

Около него останавливались, он накладывал дымящийся рис в тарелочки, выдавал пластиковые ложки и прохожие, которым надоели сомнительные рыночные чисбургеры и гамбургеры, с удовольствием поглощали свежий плов, приготовленный к тому же специалистом.

Юлдашев остановился напротив котла, опустил тонированное стекло в машине и позвал через него:

— Рамиз! Сделай сюда порцию.

— Какие люди! — восхитился смуглый Рамиз, продемонстрировав ослепительно белые зубы, которых не касалась рука дантиста.

Он быстро покрутил ложкой в котле, и неуловимым движением наполнил извлеченную из стопки пластиковой посуды большую фарфоровую пиалу, которая синевой своей сразу же закричала о том, что купили её на базаре в Самарканде.

Вертевшийся возле Рамиза подросток потянулся к пиале, собираясь отнести её заказчику, но Рамиз отстранил его, что-то быстро сказал на гортанном языке, как птица клювом прощелкала, и сам понес дымящуюся пиалу к машине Юлдашева.

Он шел, улыбался ему ослепительно белозубой улыбкой, выражая восторг при виде дорогого гостя. Каждый лучик его мелких морщинок возле глаз на гладкой, словно воском натертой, коже, светились восторгом и радостью.