Этого не было в его календаре, но Стедман сообщил об этой встрече Уоррену и Тутс, когда они разговаривали с ним вчера, а затем в среду он встречался сначала с Дженни Вард, а затем с капитаном Шульцем. Но звонил ли Мэттью кому-нибудь еще? Если да, то телефонная компания может и без судебного распоряжения изъявить согласие предоставить им перечень телефонных номеров тех людей, с которыми он разговаривал или из своего офиса, или из дома.

А между тем его деятельность после последнего телефонного звонка оставалась чистым листом. С кем еще он виделся или разговаривал между десятью часами утра в среду, двадцать третьего марта и пятнадцатью минутами одиннадцатого вечером в пятницу, двадцать пятого, когда кто-то выпустил две пули ему в плечо и в грудь?

Что еще он узнал, черт побери?

Открытие галереи было в самом разгаре, когда Мэттью пришел сюда немного позже девяти. Афиша гласила:

Длинная узкая комната была уставлена обычным для Калузы набором: вино, сыр, крекеры и заполнена состоявшимися и желающими состояться художниками, которые толпились у картин так, словно сам Пикассо почтил их честью своей персональной выставки. Дело в том, что художники подлинного значения редко показывали свои работы в Калузе. Максина Дженнингс была чудаковатой дамой лет шестидесяти с небольшим, которая рисовала только кошек.

Единственной кошкой, которую когда-либо любил Мэттью, был Себастьян.

Во всей Калузе был только один специализированный книжный магазин: там продавали «загадочные, научно-фантастические книги и комиксы». Мэттью заходил сюда незадолго до Рождества, надеясь найти там хороший роман «тайн» для Синтии Хаэллен, секретарши и доверенного лица фирмы. К великому ужасу, он обнаружил здесь целую секцию, посвященную сообразительным кошкам, которые раскрыли какие-либо тайны. Он бы проклял себя, если бы купил интеллигентной женщине роман о кошке-сыщике. Вместо этого он купил роман о разносчике писем, который раскрывал тайны в свободное от работы время. Когда он рассказал Блуму, что существует целая серия книг о кошках-детективах, пытающихся лишить полицию работы, Блум ответил, что обучит свою собаку пожирать их. Мэттью не знал, есть ли у Блума собака, но его чувства к кошкам были искренними.

Максина Дженнингс рисовала сообразительных кошек.

Следует отметить, что она и сама была чем-то похожа на кошку. Или, скорее, на одну из исполнительниц в мюзикле «Кошки», которые очень стараются быть похожими на кошек, но в конечном счете выглядят всего лишь как танцовщицы с кошачьими ушами и кошачьими усами. У Максины Дженнингс не было усов, а ее уши были скрыты массивной прической, которая придавала ей вид человека, пораженного молнией. Но она была длинной и гибкой, а ее зеленые глаза были густо подведены, чтобы выглядеть совсем кошачьими; одета она была в длинное серое платье с блестками, что соответствовало цвету ее волос. Она пользовалась губной помадой цвета пожарной машины и носила висячие красные гранатовые серьги. К тому же в правой руке она держала сигарету в красном мундштуке и выпускала клубы в уже и так накуренную комнату. Мэттью почувствовал себя словно на пожаре третьей категории.

Он был здесь, чтобы поговорить с Марией Торренс, потому что она была последним человеком, который видел свою мать живой.

Он нашел ее в лохматом рыжем парике, беседующей с группой молодых людей, старающихся заглянуть за ее белую шелковую блузку.

Мария заметила его, когда он пересекал комнату. Она сразу подошла к нему и шепнула настойчиво, едва переводя дыхание:

— Давайте уйдем из этого кошмарного места.

Они вышли из галереи на Дороти Вэй, где только что распахнул свои двери по-настоящему великолепный ресторан для гурманов.