Линда возвратилась в Стокгольм еще неделю с лишним назад. Она приедет на свадьбу, а потом прямо отсюда отправится в Италию. При мысли об этом Валландера охватывало пугающее чувство одиночества. Куда ни глянь, сплошное уныние и заброшенность. Как‑то вечером, уже после смерти Коноваленко, он заглянул к Стену Видену и выпил у него почти весь запас виски. Изрядно захмелел и завел разговор о безнадежности, которая одолевала его. Думал, что это роднит его со Стеном, хотя у того и были девушки‑конюхи, с которыми он порой делил постель, что худо‑бедно создавало некую видимость общности. Валландер надеялся, что возобновленный контакт со Стеном Виденом будет прочным. Однако не обольщался, что все может стать как раньше, в юности. Те времена навсегда ушли, их не вернешь.

Стук в дверь прервал течение его мыслей. Валландер вздрогнул, за последнюю неделю в полиции он заметил, что шарахается от людей. На пороге возник Сведберг и спросил, нельзя ли войти.

– Я слыхал, какое‑то время тебя с нами не будет.

У Валландера тотчас перехватило горло.

– Так надо, – пробормотал он, шмыгнув носом.

Сведберг заметил, что он растроган. И поспешно сменил тему:

– Помнишь наручники, которые ты нашел дома у Луизы Окерблум? Ты как‑то вскользь упомянул о них. Помнишь?

Валландер кивнул. Эти наручники были для него символом загадочных сторон человеческой натуры как таковой. Еще вчера он размышлял о том, каковы его собственные незримые наручники.

– Вчера я прибирался дома в чулане, – продолжал Сведберг. – Там накопилась куча старых журналов и газет, и я решил их выкинуть. Но ты ведь знаешь, как оно бывает: я, конечно, расселся и начал читать. А попалась мне статья из серии «Артисты варьете последнего тридцатилетия». С фотографией знаменитого иллюзиониста, который с большим намеком взял псевдоним Сын Гудини. [1] Настоящее его имя Давидссон, и теперь он уже перестал выбираться из разных там оков, пут и железных шкафов. Знаешь, почему он бросил это дело?

Валландер покачал головой.

– Он обрел спасение. Вступил в общину одной из независимых церквей. Угадай какой?

– Методистской, – задумчиво произнес Валландер.

– Совершенно верно. Я всю статью прочитал. И в конце там было написано, что он удачно женился и имел детей. В том числе дочь Луизу. Урожденную Давидссон, в замужестве Окерблум.

– Наручники, – задумчиво повторил Валландер.

– Память об отце, – сказал Сведберг. – Вот как все просто. Не знаю, что ты думал по этому поводу. Но у меня, признаться, были кой‑какие мыслишки отнюдь не детского характера.

– У меня тоже, – сказал Валландер.

Сведберг встал и пошел к выходу, но на пороге обернулся:

– И еще кое‑что. Помнишь Петера Ханссона?

– Вора?

– Ага. Ты не забыл, я просил его последить, не всплывут ли где на рынке украденные у тебя вещи. Вчера он мне позвонил. Большинство твоих вещей, увы, пропало. Их тебе не видать. Но странным образом он добыл один компакт‑диск, который, как он говорит, принадлежал тебе.

– Он сказал, что это за диск?

– Я записал.

Сведберг пошарил по карманам, достал мятую бумажку.

– «Риголетто», – прочел он. – Верди.

Валландер улыбнулся:

– Именно его мне ужасно не хватало. Передай Петеру Ханссону от меня привет и благодарность.

– Он же вор, а воров не благодарят! – засмеялся Сведберг и вышел.