Немалую часть преступлений в городах совершают негры, и после Уоттса люди, относящиеся к ним «с самыми добрыми чувствами», приняли меры предосторожности.

Если же в доме есть такая собака, как Батька, то стоит ей подать голос — и в душе каждого находящегося поблизости негра шевельнется атавистический страх. Это объясняет, почему в негритянских семьях так редко держат собак. Охота на беглых рабов — излюбленный вид спорта плантаторов.

Меня слегка подташнивало. Человек, который объявляет себя «прогрессистом» и верным сторонником чернокожих активистов, просит у меня Белую собаку, чтобы защитить свой домашний очаг…

— Мне очень жаль, приятель. Но я уже пообещал собаку мэру Йорти.

Каценеленбоген выглядел слегка раздосадованным, как человек, которого ужалила оса.

Я встал.

— Но если у Батьки будут белые щенки, обещаю, я вас не обойду.

Он двинулся к двери яростным шагом, который спокойным натурам заменяет словесную или иную грубость.

В ту ночь я почти не спал. Лежа в темноте, я думал о том, что Дон Кихот был суровым реалистом, под внешней знакомой бытовой банальностью умевшим различать безобразных драконов. А Санчо Панса был мечтательным романтиком, неисправимым фантазером, неспособным постичь реальность, подобно слепцу, тридцать лет верившему, что Сталин — мудрый «отец народов», радетель о счастье человечества, а двадцать миллионов убитых во время чисток — это «капиталистическая пропаганда».

Дон Кихот знал. С поразительной ясностью он видел от рождения данных нам демонов и гидр, при всяком удобном случае высовывающих гнусные рожи изо рва со змеями, который есть внутри каждого из нас.

Я зажег свет, взял автобиографию Кливера и тут же наткнулся на цитату из Лероя Джонса: «Come up, black dada, nihilismus. Rape the white girls. Rape their fathers. Cut the mother’s throat». «Поднимайся, черная лошадка, нигилизм. Насилуй белых девушек. ’ Насилуй их отцов. Режь глотки матерям».

Черт возьми.

Я встал с постели.

Мысли мои бесцельно блуждали в голове, как мой «олдсмобил», за рулем которого был я сам, в этом зыбком городе. Я ехал в Малибу, чтобы услышать своего брата, Океан. Но он молчал.

Он спал.

Я отправился на ранчо и вошел в клетку Пита-Удушителя, который приветливо свернулся в кольцо, а затем тут же сложился в треугольник.

Мы созерцали друг друга.

Этот питон так пристально смотрит на человека своими круглыми глазками, как будто никогда не видел ничего подобного.

Мы просидели довольно долго. Нас снова объединяло отсутствие понимания, безграничное изумление. В каком-то смысле, мы обменивались впечатлениями. Это можно описать одним словом: чудовищно…

Потом я пошел к Батьке. Он встретил меня с восторгом, который всегда так радует живущего во мне восьмилетнего ребенка. Белая собака положила голову мне на колени и, пока я ел соленые огурцы с черным хлебом, купленные в Хьюз-маркете, с обожанием смотрела мне в глаза. Единственное место в мире, где можно встретить подлинного человека, — это взгляд собаки.

В таком блаженстве братской любви нас застал Киз.

— Доброе утро.

— Доброе утро.

Он вошел в клетку и покормил пса.

Батька подхалимничал, вихлял задом, лизал ему руки.

Киз мельком взглянул на меня.

— Ну что ж, — сказал я в качестве комплимента.

— Да. Он делает большие успехи. Не is coming along fine, just fine…

Он выпрямился, закурил сигарету и как-то странно посмотрел на меня.

— … Подлец. Никогда ему не прощу.

Глава XVIII

В Ардене меня ждала телеграмма от Николь Сэлинджер.