– Наверняка здесь есть и те, кто был на вашем участке фронте в германскую. Так что работайте, поручик…

***

С развитием наступления к центру России изменились условия борьбы: обширность театра, рост сил Добровольческой армии, ослабление сопротивления со стороны противника, ослабление жестокости в отношении пленных добровольцев, необходимость пополнять редеющие офицерские ряды, – изменили и отношение. Расстрелы становились редкими и распространялись лишь на командиров-коммунистов.

Лабунский пропустил десяток командиров Красной армии. Почти все они были офицерами или унтерами в царской армии. Но один не вписался в общий список

– Ваша фамилия? – спросил поручик.

– Назаров, Степан Иванович.

– Вы командир Красной Армии?

– Командовал ротой.

– Воевали на германской?

– Воевал.

– Где?

– Румынский фронт 87-й линейный полк.

– Звание?

– Рядовой. К 1917 году был представлен в унтер-офицеры. Но не случилось. В начале 1918 года закончил командирские курсы Красной Армии в Москве.

– Значит вы офицер новой формации, господин Назаров?

– Получается, что так, господин поручик.

– Большевик?

– Да с 1917 года.

– Могли бы соврать, Назаров, – сказал Лабунский. – Этим вы подписываете себе смертный приговор.

– Все равно вы про это узнаете. Мои же сослуживцы и покажут на меня. Не хочу юлить. Что будет, то будет.

– Я противник расстрелов пленных, Назаров. Но я лишь составляю анкеты и списки. Решать станут другие. Потому я запишу вас в другой список.

Лабунский подвинул к себе лист с фамилиями рядовых другого полка, дабы отправить Назарова подальше от тех, кто его знал и мог предать.

– Теперь вы рядовой пехотного полка Назаров. С этим списком долго никто разбираться не станет. Дадут погоны и кокарды и на фронт.

– А если я перебегу на сторону красных?

– Примерно 10% наших пленных перебегают обратно к красным, – спокойно ответил поручик…

***

Лабунский переписал человек сто, когда к нему явился посетитель. Солдат конвоя сказал, что это еврей.

– Какой еврей? – не понял Лабунский солдата.

– Дак разве я знаю. Он сказал, что вы его давний знакомый.

– Я?

– Он так сказал, господин поручик.

– Как его фамилия?

– Голдман!

– Голдман? Но я не знаю никакого Голдмана.

–Знаете. Господин офицер. Как же вам не знать старого Голдмана?

Еврей в черном пиджаке и шляпе протиснулся в комнату из-за спины солдата. Тот пробовал его остановить, но Лабунский отдал приказ оставить все как есть.

– Пусть войдет! Мне кажется, что я его где-то видел.

– А как же, господин офицер. Вы видели старого Голдман в трюмэ в Екатеринодаре, где мы с вами сидели в одной камэре. Старый еврэй тогда кое-что вам рассказал, молодой человек.

Поручик вспомнил его.

– Ах, это вы, мсье Голдман! Тот еврей, у которого есть три дочери?

– Он самый, господин офицер. Он самый. Старый Голдман действительно имеет трех дочерей. А что такое для бедного еврэя иметь дочерей в такое врэмя?

– Так вам таки удалось тогда выйти из ЧК, мсье Голдман?

– Удалось. Но ваше предсказание сбылось, молодой человек.

– А что я вам предсказал?

– Запамятовали? Так Голдман вам напомнит. Вы сказали, что и при белых еврэям не будет хорошо.