Но, Джереми, я хочу задать тебе самый важный вопрос. Что же будет с картинами?

Я так страстно хотела, чтобы ты их выставил, что, должно быть, надоела тебе своими приставаниями. И все же послушай меня внимательно!

Будь честен по отношению к своим полотнам! Как бы сильно ты ни презирал меня, будь честен по отношению к проделанной работе. Это твои картины, которые раскроются до конца только тогда, когда ты будешь готов, так же как и правда о том, что произошло с тобой и со мной.

И еще я хочу сказать тебе, что ради меня ты не обязан ни хранить молчание, ни соблюдать секретность. Когда придет время и ты созреешь для окончательного решения, никто и ничто не должно стоять у тебя на пути. Используй свою силу, как велел мне в свое время Олли Бун. Ты сумел превратить все произошедшее между нами в произведение искусства. И ты имеешь полное право использовать правду по своему усмотрению.

Никакая сила в мире не заставит меня причинить тебе боль. Здесь ты можешь быть абсолютно уверен.

Этот год, следующий год, еще через год — когда бы ты ни решился сделать свой шаг, — ты можешь рассчитывать на мою преданность. Ты же знаешь, какой сдержанной я могу быть!

Уехав из Нового Орлеана, я сказала себе, что больше не люблю тебя. Я видела ненависть в твоих глазах и полагала, что тоже ненавижу тебя. Я полагала, что в конце письма обязательно скажу, что ненавижу тебя еще больше, так как ты заставил меня открыть тебе свои тайны.

Но знаешь, Джереми, я люблю тебя. И всегда буду любить. Такая любовь бывает только раз в жизни, и она такой и была, а твои картины сделали ее бессмертной. Святое причастие, Джереми. Ты дал нам обоим — мне и тебе — вечную жизнь.

Интермеццо

Идет дождь. Бесконечные полосы косого дождя. Дождь с такой силой бьет по жалюзи, что те прогибаются, и вода заливает потемневшие деревянные полы, огибая полозья кресел-качалок и просачиваясь в комнату. И вот уже черная лужа потихоньку растекается по цветочному полю восточных ковров. На первом этаже вроде бы чьи-то голоса. Нет, послышалось.

Я лежал в постели, на столике возле меня стояла бутылка шотландского виски. Рядом с телефоном. Я не просыхал с тех пор, как от меня уехал Райнголд, с тех пор, как закончил новую картину из серии «Художник и натурщица». И собирался пить вплоть до субботы. А затем снова примусь за работу. Суббота — крайний срок, чтобы положить конец этому безумию. А пока только виски. И дождь.

Время от времени ко мне заходила мисс Энни. Она приносила мне сок и печенье. «Поешьте, мистер Уокер». Вспышка молнии и оглушающие раскаты грома. А затем где-то вдалеке, как эхо, прогромыхал старый трамвай. Вода затекла под обои в верхнем левом углу. Но картинам пока ничего не грозило. По крайней мере, согласно заверениям мисс Энни.

Кажется, кто-то ходит по дому. Нет, просто скрипят старые доски. Надеюсь, мисс Энни не вызовет доктора. Она не посмеет так со мной поступить.

Я был в полном порядке, пока почти не закончил последнюю картину из серии «Художник и натурщица». Они запечатлены в момент отчаянной потасовки: он бьет ее наотмашь, она падает навзничь. А потом я принялся сам себя обманывать — один стаканчик, два, три… Какая разница, ведь остался один только задний фон. И телефон больше не звонил. Он теперь работал исключительно в одну сторону. Я звонил Марти, Сьюзен, Джи-Джи с одной отчаянной просьбой — найти ее! Моя бывшая жена Селия заметила по данному поводу: «Джереми, это просто ужасно. Не вздумай никому рассказывать!»

«Оставьте меня в покое! Мне все равно. Все равно!» — крикнула мне Бонни, прежде чем повесить трубку, и больше уже не отвечала на мои звонки.

На самом деле, когда Райнголд уходил, я уже был под градусом.