На самом деле, когда Райнголд уходил, я уже был под градусом. Он хотел, чтобы картины немедленно доставили в его галерею. Но я ответил твердым «нет». Я не хотел их отдавать, пока не доработаю. Но Райнголд заявил, что вернется через неделю после ближайшей субботы. Словом, у меня одна неделя на то, чтобы закончить последний холст, составить подписи и сделать последние приготовления. Таким образом, к субботе необходимо как следует протрезветь и взяться за дело.

Ну же, Белинда, позвони! Дай мне еще один шанс!

Любовь, которая бывает только раз в жизни, разве ты забыла? «Сейчас я в двух тысячах миль от тебя…» — писала ты. Где? Где-то через Атлантику? «В мире, который знаю и понимаю…»

Картина «Белинда в „Конце игры“» тоже закончена. Ее лицо и лицо Сьюзен написаны превосходно. Без дураков, как сказала бы Сьюзен Джеремайя. А какой красивый голос у этой женщины: по-техасски резкий и в то же время мягкий. Я позвонил ей в Париж, и она сказала: «Оставайся на месте, приятель, мы найдем ее. Она не такая чокнутая, как ее мамаша. Она с нами так не поступит».

Ага, Сэнди и Белинда получились неплохо. Ксилография «Белинда, возвращайся назад», немного мрачная, как и остальные работы, тоже готова. В результате осталось только доработать последнюю картину из серии «Художник и натурщица»: углубить задний план и добавить кое-где теней. Давай же, приятель, включи автопилот, зажми сердце в кулак и нарисуй, как валишь ее ударом кулака по лицу.

«Лучшее — враг хорошему, — сказал мне Райнголд. — „Белинда, возвращайся назад!“ готова. Неужели сам не видишь?» Этот специалист по недомолвкам, облаченный в черный костюм, сидел, согнувшись над стаканом из толстого стекла, и сверлил меня внимательными глазами.

Когда он уже собирался уходить, я схватил его за рукав.

— Ладно, ты согласился на все мои условия. Но что ты думаешь на самом деле?

Картины были выстроены в ряд в холле перед гостиной. Райнголд еще раз оглядел картины и сказал:

— Ты и сам прекрасно знаешь. Думаешь, я согласился бы выставить твои безумные работы, если бы они не были совершенством?!

И с этими словами он ушел. Он должен был срочно лететь в Сан-Франциско, чтобы найти склад на Фолсом-стрит. Значит, он отнес мои картины к разряду безумных.

«Сан-Франциско — место для покупки горных велосипедов и кроссовок. Такие картины следует выставлять в Сохо, на Пятьдесят седьмой улице! Нет, ты, наверное, хочешь моей смерти!»

«Художник оплакивает Белинду». Вот что еще осталось написать. Чистый холст. Хотя час за часом, лежа в состоянии ступора, со стаканом виски или без него, мысленно я уже писал свою последнюю картину. Художник с карманным фонариком в руках, а вокруг сверкают игрушки: паровозики, куклы, крошечные кружевные занавески на пластмассовых окнах. Словом, конец света.

«Ладно, можешь страдать и маяться дурью до субботы, — сказал я себе. — Телефонного звонка, похоже, все равно не дождусь».

«Слушай сюда, кретин! — сказал мне Марти, и Белинда, возможно, не ошиблась насчет его прямолинейности. — Забудь ее. Ты еще легко отделался. Усек? Ее мать чуть было не подвесила тебя за яйца».

Раскаты грома так далеко, что почти не слышны. Похоже, боги двигают мебель на своей гигантской кухне там, наверху. Дубы скребут по обшивке дома, все в движении — листья, ветви, металлический свет.

Я позвонил в Нью-Йорк Джи-Джи и услышал его мягкий мальчишеский голос:

— Джереми, я знаю, что она не способна на безумства. Она обязательно позвонила бы мне, если бы с ней что-то было не так.

Вот оно, началось. Теперь уже и галлюцинации?

Я мог поклясться, будто только что слышал в доме голос Алекса Клементайна.