Он потребовал, чтобы его выступление переводилось, а когда ему напомнили, что в этом нет необходимости, сделался мрачнее тучи, грубо выругался и продолжил речь, но при этом стал настолько злоупотреблять своим (и без того затруднявшим восприятие) австралийским акцентом, что его перестали понимать не только представители других стран, но даже некоторые из его соотечественников. В зале заволновались, и у всех сработал условный рефлекс участника международных встреч — надеть наушники, как только кто-то начинает говорить непонятное. Обнаружив, что в наушниках, вопреки их ожиданиям, ничего не было слышно (ни единого звука, глухая тишина), участники встречи разразились бурей протеста. Флэксман пригрозил, что сам сядет в кабинку переводчика и будет сам себя переводить. Его остановили, когда он уже спустился в зал, и спешно запихнули в кабинку переводчика какого-то австралийца, поручив ему излагать на нормальном английском языке то, что его соотечественник, истинный larrikin, как он сам себя называл, вещал с трибуны на немыслимом диалекте пригородов и пристаней Мельбурна, Аделаиды или Сиднея. Флэксман, увидев, наконец, переводчика на положенном месте, тут же успокоился, вернулся на место и начал говорить со своим обычным, более или менее правильным произношением, но его коллеги даже не заметили этого, потому что слушали его уже в наушниках, через которые речь звучит не так гладко, но гораздо более значительно. Таким образом, результатом этой переводческой лихорадки, которая царит на всех международных встречах, стал перевод с английского языка на английский язык, к тому же перевод не совсем точный, поскольку воинственный австралиец так тараторил, что переводчик-новобранец не успевал повторять за ним слово в слово и в том же темпе.

Странно, но участники международных встреч больше доверяют тому, что они слышат через наушники (то есть от переводчика), чем тому, что слышат непосредственно от выступающего (хотя последний формулирует мысль гораздо более четко), даже если они прекрасно знают язык, на котором говорит докладчик. Это странно: как можно быть совершенно уверенным в правильности перевода? Вдруг сидящий где-то там в закрытой кабинке переводчик говорит совсем не то, что (говорит) докладчик?

А такое случается очень часто. Причины могут быть разные: некомпетентность, лень, рассеянность переводчика, или его злой умысел, или просто то, что он в этот день был с похмелья. Именно за это письменные переводчики всегда упрекают устных: если переводы счетов и вся них глупостей, выполняемые в тесных кабинетах, подвергаются самым придирчивым проверкам, и ошибки в них могут быть выявлены, а виновным может быть вынесено порицание (в некоторых случаях на них даже может быть наложен штраф), то слова, беззаботно выпархивающие из кабинок переводчиков, не контролирует никто. Устные и письменные переводчики терпеть друг друга не могут.

Мне приходилось заниматься и тем, и другим (правда, сейчас я перевожу только устно — этот вид перевода обладает некоторыми преимуществами, хотя он изматывает и действует на психику), так что эти чувства мне прекрасно знакомы. Устные переводчики почитают себя полубогами и почти звездами — еще бы: ведь все эти главы государств, представители и делегаты не могут без них обойтись, просто шагу ступить не могут без переводчика.

Так это или не так, но на них действительно смотрят те, кто вершит судьбы мира, и это заставляет переводчиков всегда быть в форме, следить за собой, так что их частенько можно застать за подкрашиванием губ, причесыванием, вывязыванием узла галстука, выщипыванием бровей или подстриганием бакенбардов (зеркальце у всех всегда под рукой). Это вызывает раздражение и зависть у переводчиков письменных текстов, которые прячутся в неприглядных и тесных (по нескольку человек в каждой) комнатах, но зато наделены чувством ответственности и потому считают себя несравнимо более серьезными и компетентными специалистами, чем эти зазнайки синхронисты в своих нарядных личных кабинках, прозрачных, звуконепроницаемых и даже ароматизированных.