Таня скинула лямки сарафана. Такая вся из себя бесовская. Издевательски скалясь, помогла борову выскочить из штанов. При этом он шлепнулся на траву, суча ножками в вывернутых штанинах, болтающихся на завязанных ботинках. Не дожидаясь, она придавила его всем телом сверху.

— Ну бери же, бери…

Разжала руку и припечатала помятый в вспотевшей ладони бессмертник к его чреслам.

— О-о-о, — зашелся в блаженстве Дубкевич, словно в пропасть провалился. — О-о-о!

Ну вот… Таня встала. Оглядела распростертое на траве тело. Сплюнула и сказала:

— Мой.

Удивительно, но расплата пришла, хлестнув хвостом по судьбе Дубкевича так жестко, скоро и неожиданно, что испугалась сама Таня. Сгорел его дом в Юрмале.

Жену спасти не удалось. Малец-сын в больнице в тяжелом состоянии.

«Вот он, сумрак», — вспомнила Таня непонятное слово, произнесенное кем-то из женщин на острове. Что-то вроде этого она внутри себя ожидала. Не с такой, правда, силой. Но…

— Собирайся! — рявкнула она мужу.

Павел на вокзале добыл билеты. Не потребовалось никакого блата…

Удовлетворившись мягким вагоном, Таня сидела в купе, дожидаясь Павла. Он вернулся с провиантом. Купил у бабки-торговки свежесваренной молодой картошки, присыпанной укропчиком, и малосольных огурцов.

Поезд грохнул, дернулся и заколесил к Питеру.

Таня поглощала огурчики и пыталась обдумать случившееся.

«Ты же хотела с ним поиграть?» — спрашивала она себя. «Да не хотела я этой мразью играть. Наказать — Да», — отвечала. «Вот и наказала». «Но жена-то с какого боку? Я ни ее, ни сына их не знаю. Их-то за что?» — «А если бы тебе такую пакость устроили? Наверное, так бы и стукнули. Через…» — «Павла», — екнуло сердце.

Он сидел, нахмурившись над кроссвордом, покусывал кончик карандаша.

— Павлуш, ты от Никиты ничего не получал?

— Не-а, — неуверенно протянул он, подняв глаза.

— Ой, — спохватилась Таня. — Я все огурцы слопала.

— Ну и на здоровье.

Но вот со здоровьем с того дня пошли нелады.

В консультации, куда до последнего оттягивала поход, ее догадки весело подтвердили. Питая слабые надежды, она сдала на анализ мочу. Результат положительный.

— Сволочь этот Гедеон Рихтер А. О., — кляла дома на чем свет стоит таблетки венгерского производства. Долго изучая упаковку, наконец заметила истекший срок пользования, выдавленный на уголке. — Ах ты гад!

— Ну что ты, — Павел не знал, как ее успокоить. — Радоваться надо.

Ну как он не поймет?! Она металась, не представляя, как справиться с этим досадным явлением. Павел наотрез отказал в аборте. Да и сама судорожно этого не хотела. Но не хотела и ребенка. А ребенок и не спросил ее. Отчаяние подступало с вопросами: зачем? за что? за Дубкевича? Эту мысль она откидывала — пролет случился много раньше, скорее всего, когда с Павлом в больнице прохлаждалась…

Она станет лахудрой со вздутым животом. Павел ужаснется… Сама на себя глядеть не хотела. Отекали ноги, лицо опухло. Заботливость мужа казалась нарочитой, как если бы он прятал брезгливость, не желая ее оскорбить…

Таня кинулась к подружкам по былым утехам. Сначала в отсутствие Павла. Но когда проскочил токсикоз, бабы зачастили, оставаясь подолгу. Три дня гостила, приехав из Батуми, Катя-Ангелочек, ныне почтенная мужняя жена и счастливая мать.

Постоянно наведывалась Анджелка: то одна, то с сожителем. Таня понимала, что Павел замотанный.