|
Муж прижимал руки к ее животу, и поднималась, ударяя лицо в краску, волна обиды на неродившееся существо. Павел же принимал это за стыдливость, отчего заходилось от нежности его сердце. Но к этому времени дало всходы долго зревшее в подсознании решение не быть матерью ни при каких обстоятельствах. Это решение разбудило в ней уверенность, впереди забрезжил свет. И к вечеру Двадцать первого началось: схватит — отпустит, схватит — отпустит.
На этот случай было подготовлено все. Не был готов только Павел. Он засуетился, как мог спокойно сказал: — Что ж, одевайся, что ли? Улыбался, но руки тряслись. Отвезти настаивал сам. В дороге она вдруг решила, что напрасно предупредила его раньше положенного. — Ложная тревога, Большой Брат. Поворачивай. А Павел был решительно непреклонен. Так и доехали до роддома. Провалялась несколько дней без толку. Бродила по отделению, проникая туда, где располагалась палата рожениц. Чего только не услышишь! Бабы проклинали мужей. Орали благими голосами, призывая в помощь любые силы, лишь бы терпеть. Одна с пташками-воробышками делилась болью, подбегала к окну, утыкаясь лбом в стекло, и жалилась: «Ой, пташки мои!» Дежурные акушерки посмеивались… Павла она встречала с книжкой, приготовленной к этой минутке: «Ребенок в доме», «Советы начинающим родителям». Доктор Спок. Последний удивил своей прагматикой в легком изложении. Другой вопрос, что лично ей все эти родительско-детские материи были скучны безумно. Но вскоре Павла отправили в срочную командировку. Камень с души свалился. Ничуть не испугавшись тому, что видела и слышала в родильной палате, торопила день и час. Наконец утром, едва выпростав из-под одеяла ноги, она почувствовала новое. Отходили воды. Родовая деятельность была слабой. Ее стимулировали, ставя синестрол каждые полчаса. Стоически выдерживая схватки, накатывающие все чаще, с короткими передышками, хотела чуда и, если бы знала кому, молилась бы… Судорога пробежала по телу, сжимая все естество. Занемели щеки, кончики пальцев. Жизнь рвалась выйти из нее. «Умираю», — мелькнула мысль, и Таня облегченно вздохнула, с далекой досадой, что сдалась маленькому убийце. Новая судорога оказалась пуще прежней. Акушерка подхватила ее под руки, крикнула санитарке: «Держи! Рожает!» Осторожно, куриными шажками провела Таню в родильный зал. Все произошло скоро и споро… — Девочка! Зав. отделением держала в руках орущее багровое тельце, поливая его подмарганцованной водичкой. Таня закрыла глаза. Не видеть бы вообще. — Устала… — ласково приговаривала акушерка, заворачивая грелку со льдом в пеленку и пристраивая ее на Танин живот. Обвисшую на животе кожу Таня перетянула полотенцем сразу, как оказалась в палате. Весь следующий день доставала из тумбочки зеркальце, разглядывала себя. Нормально. Хороша. И принимала поздравления. Записки, открытки, сувенирчики — цветы нельзя! — читала и смеялась от счастья. Наконец-то… Через день принесли Нюкту-Нюточку. Патронажная сестра по-хозяйски скинула ребенка на колени мамаше. — У меня нет молока! — угрюмо сказала Таня. — Будет. Ты ж первородка. — Будет — не будет, но для дойки не предназначена. Сестра нахмурилась, вздохнула, забрала хнычущую Нюту и вышла. По видимости, от чужого молока у девочки началась аллергия. Но у Тани она так заходилась в реве, что персонал не на шутку испугался. Сначала ребенка отделили от матери совсем, а потом Таня и вовсе выписалась. Похудела, осунулась, но довольная, со светящимися глазами. Нюту забирала Ада. Сразу засекла полную несовместимость новорожденной с Таней, посоветовала съездить отдохнуть. |
