Понятно, движением такого товара Вадим Ахметович впрямую не занимался — слишком стремно, несмотря на фантастические доходы. А вот с умом распорядиться образовавшейся наличкой помогал. В умелых руках Шерова и компании денежки проходили длинный цикл перерождений и возвращались владельцам не только с приличным приростом, но и начисто отмытыми… Будучи вхож практически во все нужные кабинеты, где, между прочим, тоже живые люди сидят и кушать хотят, Вадим Ахметович умело сцеплял экономические интересы самой разной публики, несхожей по сфере деятельности, по местоположению, по уровню, и создавал себе почти неограниченные возможности игры на разнице между налом и безналом, между государственными и реальными ценами, на прочих несуразностях экономики развитого социализма. Недовольных не было. Те же конопляные колхозы процветали и получали ордена, приварок же, полученный Вадимом Ахметовичем, был ему одному ведом.

А потом был золоторудный комбинат, расположенный на одном из притоков Вилюя. Туда, пересев с Як-40 на затерянном в тайге аэродроме, добирались вертолетом. Везли долгожданные предложения по весьма щекотливому вопросу — так называемой «неучтенке». Шеров изыскал для комбината возможность гарантированно реализовать неучтенные излишки продукции по рыночному курсу, причем более чем законно — в смысле, с ведома и одобрения такого лица, чье слово по значимости перевешивало все законы государства Советского. Естественно, что принимали их здесь по высшему разряду.

Поселок поразил Таню ухоженностью, чистотой и полным отсутствием индустриальности в пейзаже — веселенькие коттеджи в один-два этажа, дорожки, присыпанные красноватым песком, клумбы с георгинами, лиственные аллеи. В отведенной комнате приятно удивили толстый пушистый ковер, штофная зеленая ткань на стенах, большой цветной телевизор, красивая мебель светлого дерева, словно попавшая сюда из богатой усадьбы прошлого века, но при этом совершенно новая.

Ванная выложена ярким желтым кафелем, латунные ручки и краны блестят ослепительно. Махровые полотенца, стерильная мочалка, запаянная в целлофан, даже пипифакс. С горячей водой, как поспешила убедиться пропылившаяся в дороге Таня, тоже проблем не было.

— У вас, Игнат Сергеевич, не комбинат, а прямо дом отдыха какой-то, — поделилась она своими впечатлениями с директором, не преминувшим пригласить высоких московских гостей на ужин.

— Так тут у нас центральная контора, а производство в шести километрах. Там такого великолепия нет — охотно пояснил седой и широконосый Игнат Сергеевич, подкладывая ей на тарелку кусок прозрачного заливного хариуса. — Вот еще бруснички моченой отведайте, кабанятинки, рябчика. Все свое, не покупное, и сметана, и хлеб, и картошечка, даже хрен — и тот с подсобного хозяйства. Только вот бананы — те привозные. И можжевеловку сами гоним, ничем не хуже ихнего хваленого джина. Чистая, как слеза.

Он разлил ароматную светлую жидкость по хрустальным рюмочкам.

— Слеза комсомолки, — уточнила Таня, вспомнив современную классику.

Игнат Сергеевич принял ее литературную ассоциацию за топографическую и отозвался с удивлением:

— Не, зачем? Комсомольские у нас и берут.