— А попутчик ваш покурить вышел? — вежливо спросил проводник.

— Жених? На поезд опоздал, наверное. Так что буду горевать в одиночестве.

Вы, пожалуйста, никого ко мне не подсаживайте. Все же оба места оплачены.

— Да уж понимаю, — сказал проводник; — Чайку не желаете?

— Будьте любезны. Один стакан, с лимоном. Попив чаю, брюнетка закрыла дверь на «собачку» разделась, подумав, сняла и положила на столик парик, искусно сделанный из натуральных волос, сложила в специальный контейнер с раствором подкрашенные контактные линзы. Оглядев себя в зеркало прапорщик Лада Чарусова нырнула под одеяло…

Утром из здания Ленинградского вокзала вышла все та же брюнетка — в элегантной замшевой курточке, с синей сумкой через плечо. Уверенно подошла к ожидающему выгодного пассажира таксисту.

— На Кутузовский, шеф! — Увидев не шибко довольный фейс, она усмехнулась.Разрешаю хоть через Измайлово. Я не спешу.

А в это самое мгновение в Ленинграде, на квартире, снятой Рафаловичем для своей содержанки, слились в первом жарком поцелуе губы Павла Чернова и Татьяны Лариной. Но Таня Захаржевская этого не знала и знать не могла. Она возвращалась домой — ехала на такси с Ленинградского вокзала на Кутузовский проспект.

Сюжет с картиной начался в феврале, сразу после отлета на родину Аланны Алановны Кайф. Под конец очередного приема к ней на Кутузовский явился Вадим Ахметович, вместе с ней проводил гостей и, оставшись наедине, попросил достать проектор. Нужно было посмотреть один слайд…

— Ну как? — спросил он, внимательно следя за реакцией Тани.

Никто не посмел бы сказать, что Таня не разбирается в живописи. Еще со школьных лет она водила экскурсии по Эрмитажу и Русскому музею, а в московский период к этому прибавились Третьяковка, Пушкинский музей. К тому же имели место разные официальные, полуофициальные и вовсе неофициальные вернисажи, устроители которых почитали за честь увидеть Таню на открытии. Она помнила сотни имен и полотен, но при этом честно признавалась себе, что ровным счетом ничего не понимает, а иначе пришлось бы заподозрить, например, что пресловутая гениальность Ван-Гога, Сезанна, Малевича или Пиросмани — плод извращенного и изощренного розыгрыша каких-нибудь авторитетных эстетов, а миллионы зрителей восхищаются нелепой мазней потому только, что жутко боятся прослыть ущербными.

Тане нравились картины хорошо прописанные, изящно детализированные, тем более — затейливые, с чертовщинкой, вроде Босха или Сальвадора Дали. Герхард Дау с его пляшущими скелетами привлекал ее куда больше, чем все импрессионисты вместе взятые. Она любила картины, которые можно долго рассматривать — обильные натюрморты и охотничьи сцены голландцев-фламандцев, групповые портреты вроде репинского «Заседания государственного совета». В общем, вкусы совсем неразвитые… Не то чтобы этот факт сильно ее волновал, однако же свои соображения по поводу изобразительного искусства она предпочитала держать при себе.

— Ничего вещица, — подчеркнуто небрежно сказала она. — С настроением.

Кто-то явно закосил под Эль-Греко.

Шеров посмотрел на нее с уважением.

— Это и есть Эль-Греко. Отпечатано с фотографии. Неплохо, скажи.

— Самого Карузо я не слыхала, но мне Изя по телефону напел?.. Шеров, милый, с каких это пор ты увлекся фотокопиями? Тем более, эта картина совсем не в твоем вкусе. Ты ж омлетовские лики больше уважаешь.

— Возьми шоколадку, — предложил Шеров. — Хочу я тебе кое-что рассказать про эту картину.

Они сидели в темной комнате, лишь на белой двери светилось изображение женщины с ребенком Хотя над их головами не полыхало ярких нимбов было понятно, что это Богородица с младенцем Иисусом.