— А Ванька смешной, правда? — как читая ее мысли, спросил Павел.

— Как всегда, только толстый. Смешнее всех был, по-моему, Романов.

Оба расхохотались, решили обязательно выпить за Берлинскую стену из подаренных первым секретарем кружек.

— А когда Зайков ключи преподнес, я просто ошалела. — Таня выжидательно замолчала. Ее версия прошла, Адочка верно сориентировалась. Не без подачи Лиды все получилось очень красиво. — Ты хоть догадывался?

— Ни сном, ни духом.

— А адрес взял? Может, съездим завтра?

— Ну нет! Ни завтра, ни послезавтра. Мы на необитаемом острове, ясно?

Чмокнул в любопытный носик, тем и поставил точку.

Необитаемый остров, то бишь казенная дача Чернова, встретил их музыкой, свечами, фруктами. Таня кружилась в ритме вальса, выключая лишнюю иллюминацию.

Танцевал огонек зажженной свечи.

— Вот, — протянула она запотевшую бутылку шампанского.

Стекали оттаявшие капли. Павел молчал. Потом выдавил хрипло:

— А нельзя ли сразу наверх?

Она рассмеялась и потребовала продолжения банкета. Павел скинул пиджак на спинку кресла, расстегнул рубашку и как-то совсем по-домашнему стал аккуратно снимать уздечку в фольге с пробки бутылки. Хлопок получился громким, игристое вино вырвалось, обливая обоих…

Часа через два они, спотыкаясь, хватаясь друг за дружку, хихикая, поднимались на второй этаж в спальню.

Когда она вышла из ванной в ослепительном пеньюаре, Павла еще не было.

Долго что-то плещется. Тане это было приятно, а кроме того, она бы с удовольствием оттянула минуту близости. Была бы их жизнь вообще без этого. Как хорошо, как красиво жили бы с Павлом… Но что уж тут поделаешь. Любишь кататься… Преодолевая парализующую вибрацию в низу живота, легла на широкую кровать, а откинула одеяло… Сейчас откроется дверь и… Улыбнуться и сказать что-нибудь приветливое. Что-нибудь…

— Что ж так долго, муженек? Вот она я…

— Притомилась, Танечка? — прохрипел в ответ замерев на пороге.

Она кивнула. Ноги и вправду гудели.

— Ничего. — Таня сжалась в комок. Сейчас подойдет и опустится на колени. Он поерошил распавшиеся по плечам ее волосы, подержал кудрявую прядку в ладони, медленно спустился к ногам.

— Ты… — не то спросил, не то удивился. Его руки распускались в еле сдерживаемых движениях.

Павел уже не слышал ее, тяжело дышал, срывал корявыми движениями поясок на халате и даже не взглянул на белье, сбрасывая в беспорядке под ноги. Зачем-то расстегнул застежку чулка, и так со спущенным притянул слабо упирающуюся Таню к себе. Его рот впивался в ее губы. Сопя, навалился всей тяжестью своего веса.

«Вот тебе и крышка гроба!» — ахнула про себя Таня, и дикая, пронзающая ее плоть боль захлестнула, опрокидывая в глубокий обморок.

Когда очнулась, Павел носился кругами, перепуганный так, что впору самого откачивать. Умудрился порезать себе палец. Куском ваты с нашатырем перекрыл ей кислород. Она дернулась.

— Таня, Танечка, очнись… Она открыла глаза.

— Ты как?

— Уже почти нормально.

Глядя на него, ей до судороги хотелось расхохотаться. Он с трудом соображал, что к чему.

— С барышнями такое случается, Большой Брат. И тут им овладел приступ раскаяния. Виноватя себя, он осыпал Таню поцелуями, молил о прощении, ругал свою дурью голову. Манатки бесхозно валялись на полу, кресле, создавая атмосферу скабрезного французского бурлеска.