— Что случилось? — спросила она тихо.

— Мой отец… погиб… — произнес он хриплым полушепотом. — Только что… внизу, в холле… Появился Терлинден… и… они с отцом…

Он замолчал. Его грудь резко вздымалась и опускалась. Он прижал к губам кулак и отчаянно боролся с рыданиями.

— О боже… — Амели в ужасе смотрела на него. — Но… как же… что же произошло?..

Лицо Тобиаса исказила гримаса, губы его тряслись.

— Папа… бросился на эту тварь… — Его голос сорвался на шепот. — И тот… оттолкнул его… прямо на стеклянную дверь…

По его впалым щекам побежали слезы. Амели, отбросив одеяло, протянула к нему руки. Тобиас тяжело упал ничком на край кровати, и она притянула его к себе. Он уткнулся лицом в ее шею, его плечи сотрясали отчаянные, неудержимые рыдания. Амели крепко прижала его к себе. Она вдруг поняла, что, кроме нее, у Тобиаса не было на свете никого, к кому он мог бы пойти со своим горем, и от этой мысли в горле у нее застрял стальной ком.

* * *

Тобиас Сарториус бесследно исчез из больницы. Боденштайн послал патрульную машину в Альтенхайн, но дома тот не появлялся. Клаудиус Терлинден уехал с женой домой. Его непосредственной вины в смерти Хартмута Сарториуса не было, это был несчастный случай, роковое стечение обстоятельств с трагическим исходом. Боденштайн посмотрел на часы. Сегодня понедельник, значит, Козима у своей матери. Вечера игры в бридж по понедельникам, эта давнишняя, многолетняя семейная традиция Роткирхов, — надежная гарантия того, что он не столкнется с ней, если по пути в комиссариат заедет домой, чтобы взять еще пару чистых вещей. Грязный и пропотевший, он мечтал о горячем душе.

Подъехав, он с облегчением увидел, что в доме темно. Горела только маленькая лампа в прихожей. Собака бурно приветствовала его радостным визгом. Боденштайн погладил ее и осмотрелся. Все было как обычно, все до боли знакомо, но он знал, что это уже не его дом. Чтобы не расчувствоваться, он сразу же решительно направился наверх в спальню. Включив свет, он испуганно вздрогнул — у окна в кресле сидела Козима. Сердце его тревожно встрепенулось.

— Чего ты тут сидишь в темноте? — спросил он, потому что ничего лучшего ему в голову не пришло.

— Хотела спокойно подумать… — Поморгав на свет лампы, она поднялась и встала за кресло, словно желая защититься от него.

— Мне очень жаль, что я сегодня утром потерял над собой контроль… — проговорил он, помедлив. — Нервы подкачали…

— Ничего. Я сама виновата…

Они несколько секунд молча смотрели друг на друга. Наконец пауза стала неловкой.

— Я, собственно, пришел взять еще пару вещей, — сказал Боденштайн и вышел из спальни.

Как это было возможно, чтобы человек, к которому ты более двадцати пяти лет испытывал лишь теплые чувства, вдруг стал тебе совершенно безразличен? Может быть, это просто самообман, механизм самозащиты? Или всего-навсего доказательство того, что его чувства к Козиме давно уже превратились в обыкновенную привычку? В каждой из многочисленных мелких распрей и ссор последних месяцев отмирала часть этого теплого чувства. Боденштайн удивился той трезвости, с которой он анализировал ситуацию. Открыв встроенный в стену шкаф в прихожей, он несколько секунд задумчиво смотрел на стоявшие в нем чемоданы. Ему не хотелось брать ни один из тех чемоданов, которые вместе с Козимой объехали полсвета.