В промокшей за ночь повозке было промозгло и сыро, словно в подвале нерадивого крестьянина. Низкий полог неприятно хлопал от поднявшегося ветра, с потолка частенько подкапывало. Большие колеса отчаянно скрипели на все лады и то и дело норовили завязнуть во вчерашней грязи. Когда такое случалось, я молча вылезала наружу, помогала толкать повозку наравне со всеми, старательно не замечала выразительных взглядов со стороны, а потом снова забиралась внутрь, напряженно гадая, решат ли меня вежливо попросить покинуть гостеприимный караван или просто некрасиво укажут на дверь.

Люди молчали. Но так красноречиво, что было бы лучше, если бы меня просто грубо вытолкали прочь.

Оставалось только ругать свою несдержанность и терпеливо ждать, чем это все закончится. Стыдно признаться, но, кажется, я действительно отвыкла от компании. Действительно разучилась жить рядом с кем-то еще, кроме верного Рума и моей вечной тяги к неизведанному. А может, просто никогда не умела этого делать? Скорее всего, так и есть. Наверное, не надо было пугать до икотки этого молодого дурака? Не надо было откидывать челку и демонстративно сверкать глазищами по сущим пустякам? Особенно тогда, когда они стали такими яркими и подчас пугают меня саму. Что уж говорить о неподготовленных зрителях — Янек, вон, от меня до сих пор шарахается и принимается хвататься за обереги. Еще бы. Я бы и сама схватилась, если бы вдруг оказалась на его месте! Не зря же так упорно не смотрю в зеркала и на текущую воду! Не знаю, конечно, что именно им там привиделось, но полагаю, ничего хорошего. Один только Ширра не испугался моего вида; причем, не только не испугался, а еще и разозлился. Да так крепко, что с самого утра аж носа не кажет из леса.

Ширра — это наш вездесущий оборотень, если кто не понял. Точнее, это я его так назвала про себя, чтобы называть его хоть как-то. А что оставалось? Сам он имени сообщить не соизволил, не представился и вообще не пожелал общаться… ну ладно, на самом деле это я не пожелала, но не в этом суть. Обращаться и обозначить его все равно как-то нужно, потому что он явно не собирается никуда исчезать, вот я и решила дать ему имя. Всякие там «кисы», «котики» и «мурзики» не годились, потому что он может быть кем угодно, но только не ласковым котенком. А «Ширра» звучит довольно неплохо. И на эльфийском означает что-то вроде «непримиримого», насколько я помню. Для него как раз подходит. Не знаю уж, откуда оно пришло мне в голову, но думаю, именно его любимое «шр-р-р» ненавязчиво подтолкнуло к этой мысли, так что теперь я могу его с чистой совестью именовать не «проклятый оборотень» (потому что никакой он не оборотень) или «мерзкий лицемер», а просто Ширра. Может, не слишком оригинально, зато очень верно.

Так вот, Ширра с самого утра так озлился, что едва я отвернулась, как он огромными скачками скрылся из глаз. Чему, признаться, я была только рада — лишний раз наблюдать его поблизости — удовольствие, надо сказать, ниже среднего. Сродни зрелищу крадущегося глухой ночью призрака, от которого совершенно не знаешь, чего ждать — то ли мимо пройдет, не тронув, то ли щеку пощекочет серым туманом, а то ли внезапно оживет и накинется голодным вурдалаком. Так и с ним. Поэтому я вздохнула с облегчением, когда этот странный зверь с человеческими повадками бесследно пропал из виду. После чего тщательно умылась, надежно убрала баночку с бесценным снадобьем, на которое во время моего недолгого отсутствия никто не рискнул покуситься, а потом нагло забралась в облюбованную повозку и уткнулась носом в промокшие тюки, ожидая возмущенного вопля.

Никто не завопил, что странно — люди в гнетущем молчании собрались, наскоро перекусили остатками вареной кабанятины и с мрачным видом разбрелись по местам. Вскоре повозки стронулись с места (да-да, даже моя!), моим соседом по «камере» снова оказался одноногий Лех.