— Вот видишь, — подметил мое мрачное сопение Омнир. — Но я это в упрек сказал, девочка. И не для того, чтобы выпытывать о прошлом. Это только твое дело, и я не собираюсь вмешиваться. Просто такова жизнь. А жизнь в городах и вовсе больше похожа на банку с плотоядными пауками, где один против всех и все против каждого. А самый сильный с веселым хрустом поедает более слабых сородичей. Согласись, что так оно и есть? Или ты думаешь, я зря последние тридцать лет живу вдалеке от больших дорог?

— Ну… не так все плохо.

Старый лекарь тепло улыбнулся.

— Разумеется, нет. Есть еще и дружба, и согласие, и любовь, и верность. Есть верные друзья, преданные супруги, благородные враги и кодекс чести, которому некоторые следуют даже в наше смутное время. Есть дети, ради которых мы готовы на многие жертвы. Есть много людей, чье присутствие доставляет нам радость и удовольствие, как существует немало встреч и других вещей, о которых мы потом охотно вспоминаем долгие и долгие годы… я просто хочу сказать, что мир многогранен, Трис. Сегодня ты видишь одну его сторону, завтра другую… да, они не всегда будут белыми и чистыми, но все же и не почернеют полностью, если, конечно, ты сама этого не захочешь. Нужно научиться вовремя отличать одну сторону от другой и стараться не задерживаться надолго ни на одной из них. А знаешь, почему?

Я молча покачала головой.

— Потому что много радости не всегда хорошо. Потому что в праздности мы нередко производим лень и бездействие, которое незаметно пробирается даже в самые чистые мысли и со временем может перерасти в опасное для нашего мира равнодушие. Думаю, легенда о Крылатых во многом показывает именно это — медленное угасание светлых порывов и идей, закончившихся страшными для нас событиями. Предательство прежних идеалов и стремлений, вырождение душ, мельчание некогда великого и мудрого народа, опустившегося до простого кровопролития и свар. Потому что, чем выше твой ранг и чем больше сила, тем тяжелее дадутся твоему народу твои ошибки. Понимаешь меня, девочка?

— Да, Омнир, — вздохнула я. — Думаю, что понимаю.

— Тогда я рад за тебя, дитя. И рад, что смог немного развеять твою грусть.

Мы долго еще сидели в темноте, глядя на пляшущие язычки костра и думая каждый о своем. Омнир не мешал мне размышлять над сказанным. Я, в свою очередь, напряженно гадала, для чего он вдруг плавно перевел разговор в такое странное русло. Но он загадочно помалкивал, не собираясь облегчать мне жизнь, а мне было неловко показывать свои сомнения. И лишь когда стало светать, а горизонт окрасился первыми золотыми стрелами рассвета, я неторопливо поворошила прутиком догорающие угли и, немного помедлив, все-таки решилась на последний вопрос.

— Как ты думаешь… ведь ты много пожил, многое видел, Омнир… о многом думал и со многими беседовал… скажи, как по-твоему: если все правда, и Крылатые действительно когда-то существовали… если бы той битве Падший вдруг выжил, смог бы он остановить войну? Смогли бы они вместе убедить свои народы прекратить эту бойню? Сумели бы объединить их в единое целое? Вернуть то, что было утрачено? Возможно ли такое, что история повернулась бы по-другому?

Старый лекарь горько улыбнулся и надолго замолчал, а когда я уже отчаялась услышать ответ, все-таки оборонил:

— И боги порой ошибаются, Трис. Но когда свои ошибки отказываются признавать даже простые люди… то чего ждать от уставших, забытых и заблудших в сомнениях гордецов?

4

От мудрого лекаря я уехала через два дня после того памятного разговора — как только дороги после весеннего паводка немного подсохли, а левое бедро перестало ныть на неосторожные движения. Расставаться оказалось неожиданно нелегко, хотя я не особо отличаюсь случайными привязанностями.