– Нет! Это ничего не… – Ника поняла, что сделала именно то, от чего ее предостерегал Гусь. Обосралась. Крупно так. Хотя может, все было обосрано и до нее.

– Ша. – Дядя Владя кисло покосился на сотрудников, и они синхронно заткнулись: лопоухий уткнул моську в чашку, а Киса уставился в потолок. – Я, – снова заговорил дядя Владя, – сегодня присоединю ее к одному из вас. Учите. Воспитывайте. Адаптируйте. Есть желающие?

Он окинул всех новым взглядом и легонько подтащил Нику ближе. Снова повисла тишина, в которой кто-то громко сломал карандаш. Наконец Киса, теребя воротник, спросил прямо:

– А кому отвечать, если с ней что-то случится?

– С генеральской-то дочерью, – добавил кривоносый Шпендик и поморщился.

В повисшей тишине Ника оглядела двоих оставшихся – крупного белобрысого парня в дурацкой розовой рубашке и рыжую особу туманного возраста, где-то между двадцатью пятью и сорока. Они пока голосов не подавали, но новенькую разглядывали без воодушевления, хотя и без злости. Встретившись глазами, белобрысый даже слегка улыбнулся, показав сахарно-белый верхний клык, но слов «Давайте ее ко мне» не прозвучало. И пожалуй, Ника понимала. Никто, нигде, а в органах особенно, не любит блатных. Тем более блатных, за которых нужно, как правильно сказал Киса, отвечать.

– Зароете во дворе, посадите сверху елку, – глупо пошутила Ника, ободренная улыбкой белобрысого. Даже получилось посмотреть Кисе, а потом и Шпендику в глаза.

Рыжая особа хихикнула, прикрывая ладонью розовый от помады рот.

– Мне не нужна, я не командный игрок, – вяло сказала она и закинула ногу на ногу. – Но пусть остается, классная!

– Ну раз Медянка разрешила, вестимо, останется, – неожиданным тенором сказал парень в розовом. – Только я вот в отпуск скоро, трупаки мои на вас переедут…

– Я буду очень стараться! – воззвала Ника в пустоту, но тщетно. – Пожалуйста!

– Как бы чего не вышло, – хором затянули Киса, Шпендик и лопоухий. Последний даже со стула встал, явно собираясь откочевывать на свое более привычное рабочее место.

– Так, отставить цирк! – вдруг слегка повысил голос дядя Владя. Даже удивительно, как милостиво он молчал, лишь переводя темно-оливковые быстрые глаза с одного подчиненного на другого. – Какие все стали умные, мама моя… куда я попал?

Он поднял тон именно слегка, не начал орать, но Медянка села как школьница: руки на коленочках. Лопоухий замер сусликом с прижатой к груди кружкой, да и трое остальных как-то подобрались. Дядя Владя удовлетворенно сощурился и сложил пальцы шпилем – ни дать ни взять злой гений.

– Раз та-ак, – протянул он, – я просто вспомню, кто мне раскрываемость херит. Вот ему Ника и будет помогать.

– Херить дальше? – заржал Шпендик.

На него зашипели, но, судя по лицам, опера напряглись. Довеска в виде помощника, пусть симпатичного-остроумного, по-прежнему не хотел никто. Ника, кусая губы, ждала. Что-то в ней определенно отшибло: она даже не гадала, есть ли вероятность быть просто выгнанной с позорной табличкой «Ее не взяли на практику даже под дулом пистолета».

– А почему, собственно, вы так щедры именно к нам? – подал вдруг голос Киса и завертелся на стуле. – Есть же еще Алеф! Вон он!

– Да, точно, Алеф! – оживилась Медянка и ткнула наманикюренным пальцем куда-то себе за спину. Честными глазами уставилась на Нику: – К нему иди! Вот!

Ника машинально проследила за ее жестом. Вдали, в самом темном углу, за стеллажами и заваленным столом действительно сидел еще опер – крепкий темноволосый мужчина, на вид ровесник дяди Влади.